«Учиться, учиться и еще раз учиться»

Зачем нам гуманитарные науки? Что они дают нам в практической жизни? Насколько постоянны те максимы, которые казались незыблемыми вчера, а сегодня частично или полностью отвергнуты новым поколением? В чем состоит непрерывность исторического процесса, что мы взяли из опыта своих предшественников и что безвозвратно потеряли? Об этом и многом другом в беседе с председателем Постоянной комиссии по образованию, культуре и науке Палаты представителей Национального собрания Республики Беларусь Игорем Марзалюком.

– Игорь Александрович, какое прикладное значение имеет для нас изучение гуманитарных наук? В чем заключается практический результат изучения истории, литературы, географии? Если эти знания нужны нам, то в каком объеме? Каковы, на Ваш взгляд, приоритеты преподавания этих наук на современном этапе развития белорусского общества?

– Начнем с того, что образовательный процесс во всех его фазах не подразумевает изучение науки как таковой. И в школе, и в колледжах, и в университете мы проходим предмет. Изучение предмета отличается от науки тем, что он задан конкретной программой. А программа для всех учебных заведений – закон. Мы даем каркас знаний и представлений, позволяющий любому из нас изучать ту или иную дисциплину на более глубоком уровне.

Гуманитарное знание, как любое теоретическое знание, само по себе не может иметь количественной оценки. Это вовсе не значит, что оно абстрактно и не может быть выражено в неких количественных критериях. Это та личная дорожная карта по жизни, которая ведет каждого из нас, позволяющая определить свое место в социуме.

Я сделаю некоторое отступление для четкого уяснения позиции. В свое время Дмитрий Иванович Менделеев дал определение науке. По его мнению, все, что не переводится на язык цифр, наукой не является. Мы все знаем его как выдающегося химика, а между тем большую половину своей жизни он занимался проблемами экономики. Менделеев любил табличный способ изучения той или иной проблемы. Он составил таблицу динамики изменения цен за сто лет – с 1800 по 1900 год. И получил сенсационный результат – за сто лет все цены на товары снижались, сало подешевело в полтора раза, древесина и сахар в четыре раза, шелк в восемь раз. Менделеев показал, что то, за что в начале века человек платил 175 рублей, в конце века ему обходилось в 100. И несмотря на то, что все свои выводы ученый строил на основе четко выверенного расчета, экономику наукой он не считал. Но гениям прощается практически все.

Литература ближе к искусству, а литературоведение – прикладная наука. История – наука о непрерывности времени. География ближе к естественным наукам в прикладном смысле. Что объединяет историю и литературу и что отличает их от точных наук? Они исследуют причинно-следственные связи и они всегда национальны. Мы с вами уже говорили в мае этого года о том, что наша цивилизация по своей сути является военной, то есть цивилизацией конфликтов. А у каждой из конфликтующих сторон своя правда и свой подход. Будущее всегда начинается с битвы за прошлое. История самая политизированная наука.

– В чем, на Ваш взгляд, состоит особенность белорусской истории?

– В ее синергетичности и интегративности. Мы не можем четко выделить собственно белорусскую историю. В ней переплелись российский, польский, украинский, литовский элементы. Наша история многообразна и неповторима. В этом ее феномен. Говоря словами Алеся Адамовича, 90-летие со дня рождения которого мы недавно отмечали, белорусы – уникальный народ в Европе. Мы никогда никого не завоевывали. И по этой причине в чистом виде белорусская государственность – давайте говорить прямо – сформировалась в конце ХХ века. Сегодня мы находимся в ситуации, когда и с Запада, и с Востока наша государственность воспринимается как нечто временное. К этому нужно спокойно относиться. У наших соседей очень непростые взаимоотношения. И Беларусь в этом смысле является точкой примирения и, если хотите, умиротворения конфликтующих сторон. Западу всегда была присуща идея экспансии, Востоку – направленность вглубь, в самих себя.

Мы – европейцы, и я глубоко убежден, что разделение Европы на Восточную и Западную носит чисто политический характер. Мы находимся на перекрестке двух парадигм развития. Россия всегда противопоставляет себя Западу и предлагает себя в качестве альтернативного варианта. И в этой позиции есть своя сермяжная правда. А географической точкой встречи двух парадигм развития является Беларусь. И с Россией, и с Польшей мы всегда будем находиться в непрерывном контакте, будут разногласия и противоречия, но все они будут решаться. Самим географическим положением и общей культурой мы обречены на диалог – другого не дано. Как бы ни развивался современный мир, всем понятно, что ни один серьезный мировой вопрос без участия России решен быть не может. А что касается Польши, то моя интуиция как ученого подсказывает, что тот вектор развития общественных настроений, который мы сегодня наблюдаем в Польше, позволит этой стране в ХХI веке занять одно из доминирующих мест на европейском пространстве. Заметьте, что поляки держатся по умолчанию как бы в стороне от «высшей точки европейской политкорректности» – однополых браков. Внутренний генетический код, здоровый консерватизм, ценности института семьи, однородность польского общества – залог успешного развития. Вопрос, о котором я говорю, далеко не праздный. Во все времена некоторые отклонения от естественной природы человека были. Но никогда мерилом успеха и верхом политкорректности не была нетрадиционная сексуальная ориентация. Одна из заповедей Христа – плодитесь и размножайтесь – была основой развития любого общества. Об этом было принято молчать. А сегодня мы видим то, что видим. Давайте наблюдать и ждать – браки есть, будут и веселые и шумные разводы среди нетрадиционщиков, дележка ложек, мисок и сковородок вкупе с шикарной недвижимостью.

Один из самых выдающихся интеллектуалов советского времени, в прошлом секретарь ЦК КПСС, а до этого многолетний посол СССР в ФРГ Валентин Фалин, в минувшем году отметивший свое 90-летие, в одном из интервью сказал: «История делает из человека гражданина». Я всегда настаивал и буду настаивать, что изучение отечественной истории является одним из главных приоритетов государственной политики. История вместе с литературой формирует личность. Мы часто не умеем быть победителями. И вместе с тем порой великолепно чувствуем себя в положении проигравшего, стоически переносим все проблемы. А свои победы и достижения воспринимаем как дело случая, хотя и пытаемся логически их объяснить. Что я имею в виду? Нашей государственности всего четверть века. И ей мы во многом обязаны конкретному человеку – Александру Лукашенко. Историческая заслуга нашего президента, а это никто не подвергает сомнению, что через «не могу» он заставил всех нас преодолеть комплекс вторичности – мы не хуже и не лучше в этом мире, все зависит от нас, и все у нас получится, у Бога нет второго сорта.

– В чем Вы видите основной парадокс развития современного мира? Почему начало нового века оказалось столь конфликтным?

– ХХ век поставил много вопросов, но не дал на них ответы. Сегодня многие социальные доктрины, казавшиеся в прошедшем веке высшим достижением человеческой мысли, подвергаются сомнению. В чем состоит геополитическая катастрофа распада СССР? Мы потеряли многообразие. Самюэль Хантингтон, известный прежде всего своей работой «Столкновение цивилизаций», задавался вопросом: почему советский генсек мог легко договориться с американским президентом? Потому что они мыслили в парадигме эпохи Просвещения, а не конкретных национальных интересов. И интересы всего мира были выше интересов их стран. Есть и психологическая составляющая этого вопроса. США сегодня с трудом воспринимают своих партнеров как равных себе. Но Хантингтон не учитывает социально-экономический фактор. В начале нашего разговора мы упоминали Менделеева и его экономическую теорию. Мир материален, от этого никуда не денешься, и основой конфликтности современного мира являются экономические интересы, которые напрямую связаны с социальным фактором.

Сегодня многие говорят, что одной из масштабных геополитических катастроф ХХ века стал распад Британской империи. А опросы, проведенные в Австралии и Канаде, показывают, что австралийцы и канадцы не против того, чтобы находиться в составе Британского содружества. Распад колониальной системы не привел к процветанию бывших колоний, уровень жизни во многих из них сегодня ниже, чем во время колониальной зависимости. А некоторые просто впали в архаику, и гражданскому противостоянию нет конца. Эти вопросы активно обсуждаются в мировой прессе.

Права человека и проблема беженцев по многим параметрам стали работой и средством заработка для европейской бюрократии. Означает ли это, что в Европе все плохо? Нет, конечно. Если бы было плохо, никто с таким отчаянием туда бы не рвался. Но все хорошо в меру. Я всегда привожу высказывание Джона Стюарта Милля, который говорил, что всякая демократия ведет к социализму.

Давайте посмотрим на Восток. Почему не едут в Японию, Китай, в котором на сегодня четыреста миллионов граждан живут на уровне европейцев? Потому что там нужно работать. Опыт Китая за последнюю четверть века опровергает все наши представления об общественном развитии. В мае 1989 года власти Китая в достаточно жесткой форме подавили выступления студентов на площади Тяньаньмэнь. Что нам говорили тогда? Что китайская буржуазия через какое-то время, заработав приличный капитал, захочет политической власти и европейских свобод, и в Китае произойдет своя перестройка. Но ничего этого не произошло и не произойдет. Почему? Потому что опыт развития Китая показывает, что ломать государство – значит порождать смуту. Феномен китайского развития заключается, на мой взгляд, в непреложной истине – уважении к интеллекту и знанию и к собственной истории, какой бы она ни была. Я надеюсь, что кроме торгового сотрудничества между странами с нашей стороны будет взято все то, что привело и ведет Китай к процветанию.

– Давайте от фундаментальных вопросов перейдем к практическим. В чем, на Ваш взгляд, состоит основной вектор развития отечественного образования?

– В изменении отношения в самом обществе к системе образования. Люди стали адекватнее относиться к самим себе, трезво оценивать свои способности. И сегодня многие вузы, прежде всего частные, готовящие экономистов, юристов и других специалистов по гуманитарным специальностям, испытывают жесткий недобор. И не нужно никаких административных решений по закрытию вузов или ограничению набора. Рынок труда в сфере обслуживания устроен несколько парадоксально. Чем больше на нем юридических, экономических и других специальностей подобного профиля, тем ниже качество специалистов. Срабатывает человеческий фактор. Скажу жестко, но предельно откровенно: порой при выборе между чужим талантом и своим очень средним специалистом выбор падает на своего. По мере возможности я постоянно говорю об этом в различных властных структурах: обращайте внимание не только на графу, где указано, что образование – высшее, но и на то, какой вуз человек закончил.

Это издержки демократии и переходного периода. Можно назвать самые примитивные вещи высшим образованием, а дворнику дать диплом инженера по клинингу и бросить все научные силы на изобретение метлы с программным управлением или самомоющей швабры. Но что от этого изменится? Частник никогда не возьмет такого специалиста на работу. Но вся наша жизнь устроена так, что именно специалист такого уровня быстрее всех найдет работу, непыльную, не обременяющую, желательно где-нибудь на среднем уровне в органах власти, и будет всех нас учить жизни. А после этого мы все будем удивляться, а некоторые в Интернете обличать политический режим, когда простейшие вопросы не решаются, а порой решаются так, что не знаешь, смеяться или плакать. Я понимаю, что этим многих обижу, но я так думаю.

– Какая задача сегодня является первостепенной в нашей школе?

– В силу серьезных социальных катаклизмов в начале 90-х годов прошлого века наша школа перешла от нормального обучения к контролирующему. В 90-е годы это был вынужденный шаг со стороны школ. Учителя, да и вся гуманитарная сфера из элиты общества перешли в маргинальное состояние и оказались на грани нищеты. Это касается и вузовских педагогов. А метод не учить, а спрашивать стал единственным способом заработка. Легкость получения высшего образования в частных вузах породила иллюзию, что можно не напрягаясь добиться практически всего. В вузах был недобор студентов по сложнотехническим специальностям, ставки преподавателей сокращались. К примеру, зарплата доцента университета в долларовом эквиваленте в 1993 году составляла 15 долларов. Возможен ли возврат к прежним принципам образования? Я не берусь утверждать, что да. Но я убежден, что минимизировать этот процесс министру образования Игорю Карпенко, учитывая поддержку Главы государства, удастся.

Появление рынка репетиторских услуг в этих условиях выглядело вполне закономерно. Но это не только недоработка школьных учителей, но и самих родителей. Я часто обращаю внимание на минских остановках на красивые рекламные щиты. Называются они «Вундеркинд». Они предлагают образовательные услуги начиная с двухлетнего возраста. Как профессиональный учитель и отец скажу следующее: про Колобка и Красную Шапочку, кота Матроскина ребенок должен услышать от папы с мамой. В этом мире все взаимозаменимо, кроме папы с мамой, и никто за деньги не заменит сказку на ночь.

Родители должны понимать, что финальный успех после окончания школы на централизованном тестировании закладывается в первом классе.

И если учитель задает задание выучить стих, то выучите два – пригодится, тренировка памяти в детстве великое дело. Уроки истории и литературы медленно, но верно позволяют обрести уверенность в своих силах и не теряться в новой и непривычной обстановке. Напрасных и лишних знаний не бывает.

– В чем сложность преподавания литературы и истории в современной школе?

– В оценке событий ХХ века. Разброс мнений столь велик, а количество фактов столь значительно, что порой мне кажется: наш мозг не в силах все это переварить. Я всегда выступал против запретных тем в истории. Запрет всегда и везде был и остается самой лучшей рекламой. В век Интернета запретных тем быть не может. Мы должны выработать свою концепцию национальной истории, понять и принять и героическое, и трагическое, что произошло в нашей стране, научиться слушать и слышать друг друга и понять главное – радикальная политизация исторического прошлого чревата серьезными социальными катаклизмами.

Если вы или я начну говорить о событиях 1991 года, то мы оба будем интересны. При этом разброс мнений будет столь велик, и это будет естественным – у каждого из нас своя правда и свой личный опыт, личные потери и приобретения. В юбилейный год двух русских революций я приведу один пример. 19 мая 1917 года в Киев из Петрограда прибыл военный и морской министр Временного правительства Александр Керенский. Он стал объяснять руководителям украинской Рады азы демократической законности, ради которой и свершилась Февральская революция. Он призывал их к терпению и просил дождаться созыва Учредительного собрания. Оно, по его мнению, и должно было решить, какой должна стать новая Россия и статус в ней новой Украины. Ответ украинцев его ошеломил. Ему сказали, что автономия Украины дело решенное. «В каком смысле, – спросил он. – Вы хотите поставить собрание перед фактом?» «Мы просто хотим восстановления нас в старых правах, – невозмутимо отвечал ему, а в лице Керенского и всей России, Михаил Грушевский. – Решать судьбу Украины будет не Петроград, не Учредительное собрание, а она сама, здесь, в Киеве и в губерниях, населенных нами». Керенский не знал, что и думать. Грушевский – историк-профессор и демократ, который полностью отвергает его предложения.

О чем это говорит? О том, что подходы и оценки людей, живших в переломные исторические моменты, многовариантны и очень субъективны. Для структурирования их нужно время.

– Литература в школе. Что она дает, в каком объеме и какова практическая польза от этого предмета?

– Литература по своей природе имеет дело не с фактами, а с тенденциями, и в этом смысле она дает материал для потомков. В нашей жизни литература значит гораздо больше, нежели простое прочтение текстов. Она заменяет нам и философию, и социологию, а порой и историю. И вместе с тем она теснейшим образом связана с национальным языком. Мы никогда не поймем политической истории своей страны, не зная белорусской, русской или польской литературы. Литература по своей природе четко и ясно располагает силовые векторы времени.

В чем особенность и сложность преподавания литературы на сегодняшнем этапе, в отличие от советского времени? В полной открытости информации об авторах. Как относиться к творчеству Ларисы Гениюш? При несомненности ее таланта есть и другая сторона – общественно-политическая. Никто не подвергает сомнению ее участие в коллаборационистском движении, все понимают причины ее поступков. Но для реабилитации этого мало. Высота творческая и высота жизненная, согласитесь, немного разные вещи. Не следует смешивать одно с другим и политизировать эти вещи. В России Дмитрия Мережковского считают одним из самых выдающихся мыслителей и писателей ХХ века. Но при этом не забывают добавить, что он взял грант у Муссолини и поддержал Гитлера после нападения на СССР, о чем перед смертью горько жалел. И в этом ряду Гениюш была не одинока. Но это тема отдельного разговора.

ХХ век породил в белорусской культуре новое направление – русскоязычную белорусскую литературу. К какой литературе мы отнесем бобруйчанина Эфраима Севелу? И как мы будем трактовать некоторые его поступки в жизни? Все ж таки в захвате приемной Президиума Верховного Совета СССР в 1971 году он участвовал. Понять поймем, но при этом скажем, что в той ситуации советская власть поступила с ним гуманно, ограничившись высылкой на Запад. Русский поэт Серебряного века Владислав Ходасевич приходился двоюродным братом Наде Леже – Лиле Брик, музе Владимира Маяковского. Родители Нади Леже родились в Борисовском районе. Лиля Брик дружила и с балериной Майей Плисецкой, и с министром культуры СССР Екатериной Фурцевой, практически со всей творческой богемой советского времени. А мать Ходасевича Софья Брафман родом из Клецка. И этот список можно продолжить. Но это не тема для разговора, не будем делить писателей на своих и чужих, как это делают у наших соседей некоторые представители творческой элиты, пытающиеся поделить Гоголя, который свои образы в «Мертвых душах» писал с помещиков Витебской губернии.

Появление первого нобелевского лауреата в Беларуси родило дискуссию среди публицистов и литературоведов о появлении нового направления – сверхлитературы. В российской прессе стали появляться серьезные статьи на эту тему, где родоначальником этого направления называют Алеся Адамовича. При всем моем уважении к Алесю Адамовичу должен заметить, что если мы говорим о новом жанре, то должны сказать, что отправной точкой в этом направлении был и остается Владимир Короткевич. Сложность прочтения Короткевича состоит в том, что он очень сложно переводим, его нужно читать в оригинале. Несмотря на то, что мы находимся в близкой языковой группе, только Короткевич дает ту тонкость и пронзительность белорусского языка, который сложно понять, но можно почувствовать. Скажу проще, вся белорусская литература ХХ века – это литература психоанализа, как белорусскоязычная, так и русскоязычная. В этом ее привлекательность и высота.

– Насколько широк диапазон преподавания литературы в школе?

– Это отправная точка того процесса, который мы называем социализацией. В чисто прикладном смысле после уроков литературы вы или полюбите ее, или нет. Все зависит от учителя. Во время нашей с вами учебы уроки литературы, помимо изучения программного материала, были стартом для обсуждений знаковых статей в средствах массовой информации, кинематографе. Вышедший сорок лет назад, в 1977 году, фильм Владимира Меньшова «Розыгрыш» привлек интерес всего общества к школе. «Прощальный вальс» из этого фильма с того времени стал гимном для всех школ. А после роли классного руководителя Марии Васильевны Девятовой Евгению Ханаеву, у которой это была единственная главная роль в кино, многие по праву стали сравнивать с Фаиной Раневской. Она сыграла тот неповторимый и особый тип учителя, который наиболее близок сегодня всем нам. А ее выражение «Комаровский, я вами феноменально разочарована» в тех или иных вариациях и в нынешней школе можно встретить и сегодня. Понимая то или нет, режиссер Владимир Меньшов и сценарист Семен Лунгин подвели черту под целой эпохой средней школы, наглядно выразив это кинематографическими методами. Продолжением этой темы стал фильм «Вам и не снилось» по повести Галины Щербаковой. «Весна на Заречной улице», «Большая перемена», «Доживем до понедельника» – это были фильмы о послевоенной школе, в которой ученики были старше своих учителей и между ними была интеллектуальная дистанция. Мы с вами в прошлый раз говорили о природе конфликтов в современной школе. В профессиональной группе современного учительского корпуса есть хотя и небольшая, но задающая тон профессиональная прослойка с достаточно низким уровнем подготовки, которая хочет учить «как сегодня» и иметь к себе отношение «как вчера».

– Что Вы имеете в виду, выводя столь жесткую оценку некоторым представителям учительского корпуса?

– Мой житейский и профессиональный опыт позволяет смотреть на многие вещи по-другому. Когда я слышу от некоторых учителей: «А вот раньше слово учителя было закон», у меня закрадываются большие сомнения, которые имеют под собой веские основания. Во-первых, мы не можем принять нормативный документ, который заставит всех и каждого уважать учителя. Это касается не только педагогической профессии. Уважение либо есть, либо его нет. Его можно только заслужить. Почему в столичных школах и гимназиях такая высокая текучесть кадров? Дети в столице хуже детей в регионах? Нет, дети везде остаются детьми. Родители не такие? Тоже нет. Мне думается другое. Учителя переходят из одной школы в другую молча – профессиональное сообщество узкое и никто не хочет наживать славу сутяги. Проблема, как мне видится, в администрациях школ и гимназий. Понимаете, человек – это всегда полная чаша. И если в нем один процент профессионализма, то девяносто девять процентов заменяется чем-то другим – пафосом, умением показать себя, напускной озабоченностью и так далее. Закон сохранения энергии действует и в человеческих отношениях. Когда я слышу одну и ту же мантру, больше похожую на профессиональную молитву: программы сложные, дети перегружены, большой документооборот, а заканчивается все это выводом, какие мы бедные и несчастные – от представителей администраций школ и гимназий, которые не знакомы друг с другом, у меня закрадываются не сомнения, а четко выраженное убеждение, что они и есть основной источник проблем – когда не умеют учить, идут в завучи и создают достаточно много проблем настоящим профессионалам в педагогике. Нам говорят, что ребенок, сдавший экзамены в гимназию на девять баллов и не прошедший туда по конкурсу, испытывает стресс. Это правда, но не вся. Он испытывает стресс, как и его родители, не по этому поводу, а потому что понимает, что ему, точнее, его родителям, не хватило той малости для поступления, которая очень далека от образовательного процесса. Давайте назовем вещи своими именами – система поступления в гимназии, в особенности столичные, отдана на откуп администрациям этих гимназий и находится вне зоны контроля. А что касается стрессов в этом возрасте, то та тепличность, за которую многие так отчаянно ратуют, обернется боком для наших детей во взрослой жизни. Они должны научиться со школьной скамьи бороться за свое место в этой жизни.

Перегружены ли наши дети? Лично для меня это не вопрос. Я абсолютно убежден, что наши дети мало заняты. Откуда у них такие сколиозы? От незанятости, а в силу незанятости сверх меры пользования компьютером. Они должны ходить и в музеи, и в театр, и на спортивные мероприятия как со школой, так и с родителями. Это раздвигает жизненные горизонты и вносит в жизнь наших детей разнообразие, а значит и выбор.

– Проблема белорусского языка в учебном процессе. Есть она, и если есть, то как, на Ваш взгляд, она должна решаться?

– Национальный язык – абсолютная данность, данная нам Создателем. Польша пережила три раздела, евреи две тысячи лет не имели собственной государственности, но, сохранив национальный язык, в течение очень короткого времени создали свою государственность. У нас все несколько сложнее – страна небольшая, открытая экономика, близкая языковая группа – все это создает дополнительные трудности для возрождения белорусского языка. Мне думается, что аккуратно и постепенно мы должны переходить на изучение гуманитарных дисциплин в школах на родном языке, а точные науки изучать на русском языке. На повестке дня не только двуязычие, но и глубокое владение третьим европейским языком.

Но этого мало. Нужна массовая и кропотливая популяризация родного языка. В чем здесь сложность? Мы пытаемся привить любовь к белорусскому языку у молодежи. Эта возрастная группа ничего сразу не принимает на веру. Всегда возникает вопрос: а зачем нам это нужно? И здесь важно не только, что сказано, но и кем сказано. И возникает замкнутый круг: те, кто сегодня ратует за возрождение белорусского языка, откровенно говоря, не вызывают никаких симпатий у молодого поколения. По большому счету, это люди не успешные, а пропаганда родного языка для этой категории стала своего рода работой или возможностью сделать политическую карьеру. Но подвижки есть, пропагандой белорусского языка без лишней помпы начал заниматься белорусский бизнес, на сети заправок А-100 в Минске обслуживание ведется на белорусском языке. И это начинание нужно всячески поддерживать.

– Последний вопрос, самый острый и непростой – бюрократические перегрузки у учителей. Что Вы можете сказать по этому поводу?

– Я не вижу большой проблемы в преодолении забюрократизированности в школе в плане большого количества отчетов, справок и так далее. Здесь очень много импровизаций со стороны администраций школ и соответствующих отделов и управлений образования. Можно и нужно разработать внутренний нормативный акт, предусматривающий, какие документы должны быть у учителя-предметника, у классного руководителя, какие отчеты и в какие сроки они сдают, и сделать методичку по правилам заполнения. И на этом поставить точку.