Виктор Чижиков об эвакуации в Ульяновск. Легендарный автор Олимпийского Мишки возвращается в город детства

А еще Виктор Александрович – автор иллюстраций ко многим детским книжкам целого цикла юмористических стихотворных миниатюр и очень добрый и светлый человек. За позитивом к Чижикову отправились и Ulnovosti.ru.

Он оправдал ожидания на 200 процентов. Шутил, иллюстрировал свои житейские с юмором воспоминания забавными рисунками. Декламировал свои веселые и едкие стихи. Главное было не мешать Виктору Александровичу, лишь изредка вставляя уточняющие вопросы. Беседа с ним – нескончаемый праздник, который всегда с тобой. Даже тогда, когда он рассказывает про военные годы. Три из которых пришлись на эвакуацию. Ее, кстати, Витя Чижиков провел в селе Крестово-Городище Чердаклинского района Ульяновской области.

«ФОТОРОБОТ» от ЧИЖИКОВА

Пока мы были у вас в эвакуации, неизвестные обчистили нашу московскую квартиру. В том числе вынесли большую часть домашней библиотеки, которую до войны собирали мои родители. Отец, вернувшись с фронта, первым делом поинтересовался оставили ли грабители «Записные книжки» Антона Павловича Чехова. Эту книгу он почему-то особенно любил. Особенно любимой фразой из «Записных книжек» у отца была такая: «По улице шел такс, и ему было стыдно за свои кривые ноги». Представляете, опаленный войной человек возвращается в Москву и его первый позыв к Чехову и к этому «таксу». Видимо, это все военные годы было для отца олицетворением мирной жизни.

Второе мое соприкосновение с Чеховым случилось через пять лет после окончания войны. На каникулы на все лето меня отправили к дяде, известному советскому архитектору Николаю Гришину. Дядя Коля тогда участвовал в восстановлении Севастополя. Я вез его семье из Москвы мешок картошки, с которой в этом тогда закрытом городе была напряженка. Я ходил к морю рисовать голых людей. Уже тогда любил рисовать веселые картинки, а люди в бикини на пляже смешнее, чем в они же в костюме на работе. Потом дядя Коля предложил мне поехать в летний лагерь в качестве художника оформителя. Я писал цитаты на кумаче. От «Добро пожаловать!» до более пространных. С тех пор люблю краткость.

Так вот от лагеря мы однажды отправились в поход с посещением дома-музея Чехова. Там нас встретили смотритель Иван Иванович и директор музея и родная сестра писателя Мария Павловна. После экскурсии она спросила, что кому больше всего понравилось. Я ответил, печка Чехова, лучшая в Ялте и к тому же расписанная самим Левитаном. У меня с собой была папка с моими рисунками. «Вижу, что ты художник, – сказала Мария Павловна, – покажи, как ты рисуешь. Перебирая мои работы, сестра Чехова вдруг оживилась. Позвала Ивана Ивановича и они узнали на одном из рисунков работника музея, пропавшего две недели назад. «Где ты его видел?» «В Гурзуфе на пляже», – отвечаю. Так моя «талантливая живопись» помогла найти пропавшего человека, который просто убежал отдохнуть.

С нами в походе тоже была «беглянка» – пионервожатая, которая решила отдохнуть от слишком настойчивых ухаживаний влюбленного в нее физрука по фамилии Кучкин. А в разгар похода мы вынуждены были срочно вернуться в лагерь. Нам сообщили: не выдержав, что любимая его бросила, Кучкин бросился вниз со скалы и погиб. Впрочем, это уже шекспировские страсти.

А первые иллюстрации к юмористическим рассказам Антоши Чехонте я нарисовал еще в пятом классе.

УЛЬЯНОВСК — СТОЛИЦА МИНИ-ЮБОК

Три эвакуационных зимы подряд раз в месяц нас детей возили из Крестово-Городище в Ульяновск на дополнительное питание. Жили в детском доме, где нас загружали витаминами. Мы ехали в составе военного обоза с моим другом Димкой по фамилии Добряк. Особенно смешной в их семье Добряков была димкина сестра Натка на два года младше. Она пела частушку:

Дунька жара, Дунька жара,

Пратком берым повязара,

В разарет поехара.

Такого странного дефекта речи – «р» вместо «л» – я больше в жизни не встречал.

В Ульяновске нас первым делом везли в помывочную, где мы смывали с себя вшей. Откуда они брались – ума не приложу. Ведь конюх дядя Иван, у которого я жил в Крестово-Городище каждую неделю парил меня в настоящей русской бане. Так что к помывочным я был не приспособлен. И когда у меня упал кусок мыла на пол, а я нагнулся за ним, то пришкварился прямо к раскаленному докрасна баку, который нагревал воду. Меня отшкварили, перевязали и отправили в лазарет. Под окошко моей палаты Димка Добряк ежедневно приезжал кататься на лыжах и совершенно возмутительным образом поддразнивал меня жестами: мол, лежи-скучай.

Еще помню старуху на печке, мать дяди Ивана. Она болела и с печи не слезала. А однажды потребовала от сына, чтобы он отвез ее «попрощаться с полем». Сказала, что столько лет проработала на уборке урожая, что должна увидеть поле в последний раз. Когда дядя Иван привез ее обратно, я спросил: «Ну и как?» «Черта видела, – ответила бабка, – маленького размером с котенка. Он мне сказал: «Зажилась ты, старуха, на этом свете. Собирайся – пора». Это произвело на меня тогда сильное впечатление. Тем более, через несколько дней она действительно умерла. Еще помню, как в Крестово-Городище мы выловили огромную белугу. Когда я в 1960-х работал художником в журнале «Мурзилка», редакция предложила мне попробовать написать что-нибудь о годах эвакуации. Так что, как писатель и журналист, я дебютировал именно с воспоминаниями об Ульяновской области.

Нынешние впечатления от поездки в Ульяновск связаны главным образом со смекалкой ульяновцев. У вас, видимо, не было специального постановления о переименовании улиц. Я только здесь впервые увидел на зданиях поверху новое, а внизу старое название улицы. И нет ничего проще. Не надо будоражить народ, создавать оппозицию. Хотя, по моим наблюдениям оппозиция в нашей стране нужна в основном для того, чтобы депутатам в разных думах было чем заняться. Но я отвлекся. Еще одно важное впечатление о современном Ульяновске – по количеству мини-юбок на девушках ваш город, по-моему, занимает ведущее место в мире. И это жутко отвлекает от чтения названий улиц.

ОТ МОРСКОЙ КАПУСТЫ ДО ОЛИМПИЙСКОГО МИШКИ

Из своих литературных пристрастий, кроме Чехова и Горького, могу вспомнить еще, как неизгладимое впечатление на меня произвела сказка Ершова «Конек-горбунок». Особенно – иллюстрации Васнецова. Когда дошел до рисунка с китом у которого на спине целая деревня и крестьянин пашет, в слезах прибежал к маме: «Там мужик делает рыбке больно». Мама успокоила: «Посмотри, сколько на нем земли наросло». Но я с тех пор стараюсь, чтобы на моих иллюстрациях герои были смешными, а не злобными. Даже если это волк, съедающий Красную шапочку. Детей нужно бережно и тактично готовить к агрессии окружающего мира, делать это с юмором.

— Как иллюстратор сказки Эдуарда Успенского «Дядя Федор, пес и кот» не завидуете коллегам-мультипликаторам? Ведь герои Успенского ушли в народ из мультсериала про Простоквашино.

— Ну, что же, ведь каждый художник имеет право на свою трактовку образа. Уверен, что эта книга Эдика будет успешной еще лет двести. За это время самые разнообразные художники нарисуют свои версии и Федора, и Матроскина, и Шарика, и Печкина. Я считаю, что я прав в своей трактовке, иначе рисовать нет смысла. Обсуждать работу коллег – последнее дело. Не может манера художника, выросшего на Волге и воспитанного на картошке и огурцах, похожей на работы художников, предпочитающих сэндвичи и прочие бургеры. Пришлись мультипликационные герои Успенского по сердцу поколениям российских детей – рад за них. За счет разности восприятий идет в конечном итоге накопление эстетического багажа. А творческие манеры становятся идентичными только тогда, когда один «лямзит» у другого. Мои любимые персонажи из повести Эдика Успенского – корова Мурка и ее теленок Гаврюша. Над их образами работал с особенным удовольствием.

— Вы ведь были зачинателем советской рекламы. Что рекламировали?

— Из самого известного – рекламные комиксы про морскую капусту в газете «Неделя». Тогда рекламный рынок был небольшой: «Пейте соки» и «Летайте самолетами «Аэрофлота». Никто на нее внимание не обращал. Поскольку выбора, альтернативы не было. Я придумал историю про пиратов, захвативших пленных и кормивших их всю дорогу только морской капустой. И пленники становились здоровыми и плечистыми богатырями. Этой морской капустой были завалены все прилавки советских продуктовых магазинов. После нашей рекламы – она исчезла. Потом я прорекламировал тесьму для шитья, и ее тоже смели с прилавков. То есть реклама в Советском Союзе работала. Колбасу я не рекламировал, хотя она постоянно исчезала. В какой-то газете после Олимпиады-80 появилась статья про меня под заголовком «От морской капусты до олимпийского Мишки»

— Разговоров о символе летних олимпийских игр 1980 года в Москве нам не избежать. Это был госзаказ вам или принять участие в конкурсе мог любой желающий советский художник?

— Объявленный общественный конкурс ничего тогда не дал. И партия и правительство обратились к 60-ти лучшим художникам-профессионалам страны. В результате образовалось шесть десятков медведей. Я выиграл, на высочайшем уровне чуть ли не сам Брежнев выбрал мой эскиз-проект. Животных вариантов не было. Ведь за год до этого известный журналист, в то время ведущий телепрограммы «В мире животных» Василий Михайлович Песков провел опрос зрителей. Большинство высказалось за медведя. Правда, в эскизы затесался один лось. Но его рога, длинные ноги и огромный «хрюпальник» не помещались на маленький олимпийский значок. А пояс на Мише пяти цветов олимпийской символики я дорисовывал в последний момент, таково было требование Политбюро.

— Помните свои ощущения, когда на церемонии закрытия ваш Миша взмыл на воздушных шарах в небо?

— Да, помню, я был в этот момент на стадионе. Не плакал, общему настроению не поддался. Скорее почувствовал облегчение, даже вздохнул. Я весь олимпийский месяц так переживал за «родной организм», что, когда он улетел, мысленно поблагодарил его и попытался забыть…

ГЕЙ ТОНУЛ В ЭГЕЙСКОМ МОРЕ

— А как вам белый «внук» Миши образца Зимней Олимпиады 2014 года в Сочи?

— Никак. Он сдут с моего. К тому же его еще надули каким-то насосом. И из подтянуто-спортивного он превратился в болезненно растолстевшего. Форма глаз придумана мной, улыбка у него – моя. Зачем-то они ему нос накачали и превратили в «шнобель». И потом идеологически непонятно, что эти талисманы-инвалиды сделали для Олимпиады. Это леопард с кривыми как у кавалериста ногами, между которыми можно любую лошадь вставлять. Ужас! Я думаю это все зловредностью продиктовано. Но меня это не задело. Я по-прежнему весел и у меня все хорошо.

И как бы в подтверждение этих слов Виктор Чижиков переходит к своим небольшим стишкам, сочинением которых занимается на досуге уже несколько лет. Есть среди них и личностная лирика.

Намедни вышел из себя,

Когда опять пришел в себя,

Нашел записку от тебя,

Где пишешь ты: «Ждала тебя,

Когда ты вышел из себя.

Не дождалась, но жду тебя,

Как понимаешь, у себя».

Или, например, такое – актуально-толерантное.

Гей тонул в Эгейском море,

Ну, тонул и утонул.

Но с тех пор в Эгейском море

Голубых полно акул.

26 сентября Чижиков отпразднует 80-летний юбилей. На вопрос, какой подарок он ждет в этот день, отвечает: «Невесомый. Который занимал бы минимум места в квартире. А то у меня уже полки под подарки кончились. Хотя под сувениры, подаренные мне в Ульяновске, придется изыскивать место и приколачивать новые полки».

На прощание Виктор Александрович берет карандаш и эксклюзивно для читателей нашего портала за три минуты иллюстрирует байку из жизни. К знакомому художнику Чижикова обратилась прибалтийская коллега с просьбой помочь ей проиллюстрировать книжку про пионеров и «нарисовать как выглядит русский национальный пионерский инструмент – горн». Россиянин бегло набросал на бумаге: спереди раструб, в середине завитушка, а сзади обязательно мундштук. «Нет, – возразила просительница, – давай как будто мундштук у пионера уже во рту». «Тогда это выглядит так», – пошутил приятель Чижикова