Александр Паль: «Сейчас не то время, чтобы ждать»

После громкой комедии «Горько!» он проснулся знаменитым, а с выходом припоздавшего кинодебюта «Всё и сразу» стал самым заметным молодым актером столицы. Заметили Александра Паля и в театре: на клубной сцене «Мастерской» он играет в интеллектуальной клоунаде «В ожидании Годо», а в Маяковке – в спектакле «Бердичев». «Театралу» Паль рассказал, почему уже на последнем курсе ГИТИСа успел разочароваться в театре, зачем ушел от Гинкаса к Карбаускису, как осваивал элементы паркура и стал мастером спорта по метанию копья.

- Что вас в Маяковку привело? Или кто? - Привел меня, честно говоря, Гриша Добрыгин (известен по ролям в фильмах «Черная молния», «Как я провел этим летом» - «Т»). Мы познакомились в ГИТИСе. Он учился на четвертом курсе у Кудряшова, я учился на втором у Хейфеца. С тех пор мы общаемся и дружим. В принципе это он инициировал переход в Маяковку. Я ушел из МТЮЗа. И Гриша рассказал об этом Карбаускису. «Может, я с ним поговорю?», – предложил Миндаугас. «Может, сходишь и поговоришь?», – сказал мне Гриша. И я согласился.

- Он вас привел на конкретную роль или просто в штат? - Привел просто в штат, но у него были планы на конкретные роли. Он хотел делать со мной спектакль. Не знаю, получится это или нет. Сейчас и у Гриши съемки, и у меня. Все зависит от занятости и от текста, который мы выбрали. Посмотрим. Вдруг это вообще не сценический материал? - Не жалеете, что учились на курсе у Хейфеца, а на курс Серебренникова не попали? - Никогда не жалел. Я уже поступил к Хейфецу и был на тот момент на третьем этапе конкурса у Серебренникова. Мне Хейфец сказал: «Сдавай документы». И буквально на следующий день я провалился в Школе-студии МХАТ. В принципе я, может, и хотел бы пройти, но не знаю, что бы тогда выбрал, не буду лукавить. Скорее всего, Хейфеца, потому что школа старая и проверенная.

- В Маяковку, к Хейфецу вы после учебы не пошли. Сейчас какой смысл было менять один репертуарный театр на другой, если все равно кино – на первом месте? - Почему на первом? Кино же бывает не всегда, только в определенные периоды, например, зимой практически не снимают. И потом ты же не можешь быть уверен, что тебя будут все время звать. Я и сейчас очень часто проваливаю пробы. И во время учебы меня почти не звали. Я уже начинал отчаиваться, но все равно верил, что случится. А театр – это работа достаточно постоянная: ты не простаиваешь, ты играешь спектакли и получаешь удовольствие.

- Что принципиально изменилось с переходом от Гинкаса к Карбаускису? - Я не задавался целью уйти от Гинкаса к Карбаускису. Я уходил в принципе из театра и не знал, куда прибьюсь. А после собеседования в Маяковке подумал: «Раз предлагают, надо идти», – тем более, на тот момент у меня не было других предложений. Да и видно, что Карбаускис заинтересован в сильной работе театра, в его продвижении, а не просто в конвейерном производстве спектаклей. Он хочет экспериментировать. И это притягивает. - Со стороны кажется, что МТЮЗ – монастырь со строгим уставом, а Маяковка – пионерский лагерь. А изнутри вы как это ощущаете? - Я не могу сказать, что МТЮЗ – монастырь, там большая группа молодых актеров, которые чувствуют себя достаточно свободно. Оттого, что труппа компактная, все друг друга знают, у всех дружеские отношения. Здесь, в Маяковке, может, более демократично в плане выбора работы, и Миндаугас пытается нагрузку равномерно распределить, поэтому есть ощущение, что все заняты. Во МТЮЗе не всегда.

- Но у вас было три роли тем не менее… - У меня было три роли, но две из них – в спектаклях, которые я играл еще в ГИТИСе. Они «переехали» во МТЮЗ («Четвероногая ворона» и «Лейтенант с острова Инишмор» – «Т»). Ну, появилась еще одна роль, на которую меня ввели за три дня, то есть за полтора года я практически ничего нового не сделал.

- Сергей Чонишвили 13 лет в Ленкоме ждал даже не главных ролей, а ролей со словами. В репетуарном театре это нормально. - Я не согласен с тем, что это нормально – сидеть годами и ждать. Возможно, раньше это было оправдано, потому что не было других дверей, никто бы тебя не взял, даже если б стучался. Сейчас – гораздо больше возможностей, куча независимых площадок, куча разных проектов. Если есть желание, ты можешь где угодно подрабатывать, можешь собраться с друзьями, предложить материал и сам сделать спектакль. Дороги открыты.

Если тебя вводят в маленькие роли, а ты соглашаешься и сидишь на заднице в театре год-два, то либо киснешь и постепенно смиряешься, либо ждешь своего шанса, но не факт, что он будет. Сейчас не то время, чтобы ждать. - «В ожидании Годо» у вас таким образом появился в театре-клубе «Мастерская»? - Это как раз тот случай, когда можно собраться и сделать спектакль самим. Кирилл Вытопотов, с которым мы знаем друг друга с ГИТИСа, предложил нам с Женей Матвеевым сообразить на троих. Сначала мы репетировали в театре «Современник». По ночам. И только потом, через год появились Гриша и Олег, Поццо и Лаки, то есть у спектакля был долгий процесс становления. В конце концов «Мастерская» предложила нам репетировать на своей площадке.

- В «Бердичеве» – вашем дебюте в Маяковке – у вас очень ответственная роль, ведь Горенштейн писал ее про самого себя. - Это обычный персонаж, но со своим, непростым характером. По рассказам Хейфеца и других «стариков» я понял, что Горенштейн был достаточно эксцентричным. Он мог все что угодно выкинуть и с другими не церемонился. Его мало кто понимал. Жил он очень бедно. Эти вещи, возможно, надо бы прощупывать, но в пьесе «Бердичев» много заложено и особо-то не развернуться – уже некуда втиснуть то, что я вычитал и вызнал. - В истории «советского сарая», растянутой на 30 лет, вы играете и зажатого подростка, и усатого дядьку, который возвращается в город детства. Можете объяснить, зачем? - Мы же часто возвращаемся в места, где выросли. Он давно уже стал москвичом и приехал в Бердичев, где до сих пор живут его родственники, чтобы повидаться, увидеть воочию свое прошлое. Но того, что было в детстве, уже нет. По сути, он приехал в другой город. Это его расстроило, конечно. Но остались две тетки, которые до сих пор ругаются, уже не так сильно, как раньше, но в духе семейных традиций. Эти традиции – практически самое ценное, что осталось.

- То есть ваш герой с возрастом пересматривает отношение к скандалам? - Сначала он постоянно находится в оппозиции к родным, ему кажется, что все это просто не должно с ним происходить. Он один против женских скандалов – вокруг одни девчонки и тетки, а он единственный мальчик в семье. Потом, через несколько лет, он понимает, что если бы не «скандальное» детство, то он бы не стал таким, какой он есть.

Скандалы часто случались и в моей семье: мама постоянно кричала, а мы с братом тоже посылали ее подальше. Я наблюдал похожее у друзей, у родственников: люди друг друга любят, но постоянно цапаются. Рахиль и Злота ругаются не потому, что ненавидят друг друга – у них такой способ общения, такая манера, которая выработалась с годами. По-другому не получается, не в их природе. Есть люди, которые постоянно ругаются, но, может быть, переживают за близких острее, чем все остальные. Их ругань – по сути способ выражения любви. - В прошлом сезоне вы работали с режиссерами-ровесниками: Вытопотов и Кобелев. Есть у вас ощущение «своей компании»? - Я практически все время работаю в театре со своими ровесниками, а режиссеры Гриша Добрыгин, Никита Кобелев и Кирилл Вытопотов – еще и однокурсники. Так получается, что пока только с молодыми имею дело. Но мне это нравится. Скажем так, это положительная тенденция. С ровесниками ты можешь говорить на одном языке. Но, возможно, с кем-то из «взрослых» найти общий язык даже проще.

- Правда, что на вашем курсе все рвались в Маяковку, как только узнали, что Карбаускис стал худруком? Вообще какие на курcе были настроения? - Я не могу сказать, что все наметили себе Маяковку. Все понимали, что показываться надо везде.

- Ходить во все театры подряд? - Да, как при поступлении в театральный. Нужно ходить не в один институт, а во все пять, чтобы у тебя были шансы. Кому-то ты, может быть, не понравишься внешне, кто-то вообще не считает тебя актером, а кто-то вдруг увидит в тебе своего человека. И так же в театре. Ты не можешь выбрать себе один и только на него делать ставку. А вдруг ты сразу слетишь? Поэтому все старались показываться везде, куда бы ни позвали. «Современник» и «Ленком» в тот год не набирал, в Маяковке не было показов. А где-то говорили: «Да, приходите». Я показывался во МТЮЗе, в Ермоловском, в Et cetera. И в Вахтанговской студии.

- Но вы же наверняка держали в голове сцену, где бы вам хотелось играть. Разве нет? - Нет, просто к четвертому курсу было уже достаточно сильное разочарование в театре.

- Как это вы успели, не поиграв в театре, разочароваться? - Не поиграв в театре, но при этом посмотрев очень много разных спектаклей. Я понял, что хороших театров, как и хороших работ, очень немного. По пальцам можно пересчитать. Все остальное мне, например, не близко. Конечно, когда Карбаускис пришел в Маяковку, я подумал, что это новый этап в театре, и хорошо было бы туда попасть. Еще был момент, когда многие хотели в Вахтанговскую студию. Туминас набирал, и все, естественно, заинтересовались. Я в итоге поступил. Продержался пару месяцев и ушел. Ничего интересного не происходило, а параллельно у меня был МТЮЗ, мои ребята с двумя спектаклями. И я решил, что надо выбрать сокурсников.

- Вы не устали от старых театральных форм? Не хотите увидеть театр совсем по-другому, кверху ногами? - Мне кажется, уже столько всего переделано, что изначально задаваться целью сделать переворот, непродуктивно. Если ты думаешь о форме и говоришь себе: «Я выкручусь так, как никто не выкручивался, сделаю то, что никто не делал», – это неправильная позиция. Это значит думать не о главном, а о побочном эффекте.

- А что главное? - Главное – это команда, где все говорят на одном, общем языке, и материал, который интересен всем. В любом случае вы не сможете повториться и сделаете свое, потому что у вас в команде – свой юмор, свое мировоззрение. Перевернуть представление о театре – не то, к чему надо стремиться.

- Но вы же чего-то хотели, вы же к чему-то стремились, когда репетировали ночами в «Современнике», как подпольные революционеры. Что вас мотивировало? - Мы не думали о том, чтобы сделать нечто особенное. Просто импровизировали. Кирилл изначально пришел с идеей: все происходит в съемной студенческой квартире, где ребята просыпаются как будто после новогодней ночи, с бодуна, им нечего делать, некуда идти – и они маются. Дурачатся, разыгрывают разные сцены, ждут, что хоть что-нибудь произойдет , но ничего не происходит. Мы поняли, в какую сторону Кирилл хочет двигаться, и придумывали дальше.

Мне кажется, 80 % ребят нашего поколения не знают, чем заняться, даже в Москве. Это состояние ничегонеделания есть и у меня, и у моих друзей. Оно волей не волей возникает: выпустил спектакль, снялся в фильме, а потом простаиваешь несколько месяцев. Все мы исходили из своего опыта. - А чем вы себя занимаете, когда не снимаетесь и не репетируете? - Иногда я бездельничаю, читаю книги или кидаю копье в огороде.

- По цели или на дальность? - Я мастер спорта по метанию копья. В детстве занимался легкой атлетикой, а с одиннадцати лет взялся за копье. Начал с маленького. Конечно, с утра до вечера, как индеец, с ним не бегал, но кидаю далеко.

- Не скучно? Есть же игровые виды спорта… - Ну, конечно, я же увлекался баскетболом, занимался боксом и кикбоксингом. Я много чем занимался, но как любитель. А копьем – как профессионал.

- А как можно в московской квартире или вообще в Москве кидать копье? - Ты берешь свое длинное копье в чехле, выезжаешь в парк или к лесопарковой зоне и кидаешь по деревьям.

- То есть у кого-то лыжные палки у печки стоят… - А у меня копье.

- На съемках вам пригодились спортивные способности? - Копье пока не пригождалось. Просто никто еще о нем не знает. Но боксерские навыки, умение быстро бегать и прыгать через забор – да. Вообще человек, который занимается спортом, отличается более подвижной психофизикой. И она, конечно, эксплуатируется.

Специально перед съемками «Тряпичного союза» учил элементы паркура. Не могу сказать, что я профессионал, но летом месяц-полтора занимался вместе с ребятами, которые тоже там снимаются. В Парке Горького есть удобные тренажеры, идущие по кругу, разной высоты. Прыгали по ним, иногда выходили в город – искали зоны. Они есть около «Москва-сити», есть на станции метро «Университет» – это мосты, крыши, да в принципе даже во дворах, где есть гаражи и будки, если присмотреться, можно найти себе пару мест. Но для начала лучше, конечно, на тренажерах отрабатывать элементы. Вообще освоить паркур можно только за несколько лет при интенсивных занятиях. В кадре я многие вещи делаю с дублером.

- Вы часто соглашаетесь на рискованные трюки? В спектакле «Годо» вас вообще поджигают, обложив упаковками из-под пиццы. - Это я импровизировал и придумал, как можно покончить жизнь самоубийством. Понятно, что до самосожжения дело не дойдет, потому что это всё – игра, дурость. Может, со стороны и выглядит опасно, но, на самом деле, картон не загорается быстро – всегда успеваешь потушить.

- И в спектакле «Годо», и в фильме «Все и сразу» у вас похожая ситуация: парни не знают, как найти себе применение и «как еще убить время» – это провинциальная история? - Конечно, в провинции меньше возможностей себя реализовать, но даже в Москве многие знакомые заканчивают институт и не идут работать по профессии. Что они делают? В принципе ничего. Кто-то сидит на родительских шеях, кто-то идет на самую популярную вакансию менеджера или охранника, но думает, что еще немного – и найдет настоящую работу. Думает, но при этом ничего не делает по ряду причин. В «Годо» мы тоже ждем манны небесной, и у нас есть цель – уйти. Но одно дело цель, а другое – реализация цели.

- Чем челябинская молодежь от московской отличается? - В Челябинске я дружил с уличной шпаной, а в Москву приехал – и попал в другую среду, поэтому мне трудно сравнивать. Я же не работаю здесь автомехаником. Это два разных мира, два разных круга общения, которые не пересекаются. На окраинах Москвы, в Бибирево или Выхино, есть те же самые ребята, что у меня в Челябинске. Но они есть в любом городе.

- Кстати, как вас Москва приняла? Были сложности первое время? - Я достаточно быстро адаптировался. Единственное, практически не было денег, но продержаться удавалось на каше и пельменях. В принципе для студенчества – нормально. По клубам и кафе я не ходил. Если и забегал в быстрый Макдональс, то уже ночью, после занятий, и при этом уже хотел спать. Учеба была с 10 утра до 11 вечера. Без выходных.

А вообще я очень люблю Москву. Не хватает только солнца и хрустящего снега.

- Как думаете, почему, в отличие от сокурсников, не снимались, пока не закончили ГИТИС? - Наверно, не сходился с режиссерами. Это же редкий случай когда приходишь на пробы, и сразу возникает взаимопонимание. В 90% ты видишь, что не интересен. Если есть общий юмор, общее понимание вещей, то и ты нравишься, и тебе нравится человек – а значит, все у вас сложится.

- Вы уже заметили, что работаете с ребятами своего поколения, пока во всяком случае. Как думаете, что вас всех объединяет, что отличает от «стариков»? - Я думаю, мы не трясемся за место в театре и не относимся набожно к всему, что было до нас. Не поклоняемся прошлому. В этом, мне кажется, общая черта нашего поколения. Если нам в приказном порядке говорят, что надо делать так, а не иначе, мы не будем за это держаться, уйдем и сделаем что-то свое. Потому что открылось много путей, много площадок. Если здесь не срослось, ок, есть другие места. Не складывается? Нет так нет. Можно вообще уйти из профессии. В этом смысле мы намного свободнее. Но я говорю от своего лица, не знаю, как на самом деле считают другие.

- Где вас можно увидеть в новом сезоне? - Я пока не знаю на счет спектаклей. А по поводу фильмов могу сказать: скоро выйдет «Горько-2», уже в октябре, и еще на подходе фильм «Тряпичный союз» Миши Местецкого.