Почему он прыгает? Как понять людей с аутизмом

Когда приехали полицейские, Кристофер Бун лежал на траве. Он заметил, что к подошве у полицейского прилип большой желтый лист, а у женщины-полицейского дыра на колготках. Мертвая собака по-прежнему лежала рядом с Кристофером, из ран сочилась кровь. Мужчина-полицейский присел на корточки и начал задавать вопросы: что здесь случилось? Как Кристофер оказался рядом с мертвым псом? Что он вообще делал в саду? Вопросов оказалось слишком много, и полицейский задавал их слишком быстро. Кристофер почувствовал себя хлеборезкой, которую заклинило, но в которую продолжает поступать хлеб. Он упал лицом в траву и издал звук, который его отец обычно называл стенаниями. Он всегда делает так, когда из внешнего мира приходит слишком много информации.

Кристоферу Буну 15 лет, он живет вместе с отцом в небольшом городке недалеко от Лондона. Кристофер любит математику — он знает все простые числа до 7507. Еще он может назвать все страны мира и их столицы. Но вообще-то он — герой книги Марка Хэддона «Загадочное ночное убийство собаки», романа о мальчике с аутизмом, который очень хочет выяснить, кто убил соседского пуделя, и найти свою маму, про которую ему сказали, будто бы она умерла.

Сам Марк Хэддон много раз признавался, что вовсе не эксперт в психиатрии и написал свою книгу, основываясь скорее на догадках и ощущениях, чем на фактах. Психологи и читатели давно уже сошлись во мнении, что главный герой страдает аутизмом, но сам писатель просит не клеить ярлыков. «Сам главный герой называет себя “математиком с некоторыми сложностями в поведении”, — объясняет Хэддон в своем блоге. — И этот роман в целом о тех, кто отличается, кто видит мир под совершенно другим углом и чувствует себя так, как будто находится за его пределами. Это книга в первую очередь про самого Кристофера. А диагноз ведь ничего не говорит о личности человека — только о том, в какую категорию его решило записать общество».

Когда я захожу в мастерскую «Сундук», у дверей меня встречает Оля. Она тут же хватает меня за руку и ведет показывать комнаты: тут ткацкий станок, там — полка с гончарными изделиями… По дороге Оля все время что-то рассказывает, быстро перескакивая с одной мысли на другую: «Смотри, вот это я сумку сделала. Красиво, правда? А мне летом 26 лет исполнится, у меня будет день рождения. А у тебя когда день рождения?» Узнав, что я тоже родилась летом, Оля весело смеется и хлопает меня по плечу. Пока я рассматриваю войлочные игрушки и керамические блюда, ко мне то и дело подходят разные люди, здороваются, спрашивают, как меня зовут.

Принято считать, что люди с аутизмом почти не говорят и им сложно общаться с окружающими. Так и есть, если этот синдром ярко выражен. На самом же деле примерно три четверти людей с особенностями развития страдают теми или иными расстройствами аутистического спектра. В мастерскую социально-творческой инклюзии «Сундук» приходят люди с самыми разными вариантами нарушения развития. Кому-то из них трудно общаться, а кто-то — как Оля — рад каждому гостю. Но все-таки каждый из них оказался так или иначе отделен от внешнего мира стенками своего собственного.

— Если бы здесь собирались только люди с ярко выраженным аутизмом, которые не могут найти дорогу друг к другу, то они бы так и бежали тут каждый по своей дорожке или по лабиринту, — объясняет инициатор проекта Светлана Бейлензон. — А так у нас есть очень разные ребята, и некоторые из них очень эмоциональные, «теплые». И они могут помочь другому человеку «оттаять», выбраться из своего лабиринта.

Светлана привыкла, что ее собственный сын Юра иногда может встать со стула и объявить: «Сейчас я попью воды, приму таблетку, потом умоюсь и оденусь». Через пять минут, выпив воды, он возвращается и снова объявляет: «Сейчас я приму таблетку, умоюсь и оденусь». И хотя диагноз «аутизм» у него не стоит, такое поведение, по мнению психологов, говорит о том, что и у него есть признаки аутистического расстройства.

— Есть такая книга — она называется «Почему я прыгаю», — продолжает рассказывать Светлана. — В ней 13-летний мальчик с аутизмом по имени Хигасида Наоки объясняет всем, почему он ведет себя так, а не иначе, и какая поддержка ему нужна от окружающих людей. Когда я перечитываю эту книгу, я понимаю, что, общаясь с людьми, у которых есть особенности развития, мы все ставим себя как будто на более высокую планку. Мы пытаемся выстроить с ними какую-то примитивную модель общения, чтобы нам удалось выполнить примитивные задачи — например, налить воды в чайник. Но это неправильно. У человека внутри может быть намного более сложный мир. А нам вечно кажется, что там какая-то дурацкая схема в духе «поесть, сходить в туалет, попить».

Светлана показывает мне рисунки Андрея — он пришел в «Сундук» совсем недавно, и о нем никто почти ничего не знает. «Не в том смысле, что я о нем ничего не знаю, о нем весь мир почти ничего не знает, ведь Андрей не говорит», — поясняет Светлана. Многие рисунки, которые я вижу на стенах и столах в «Сундуке», похожи на детские, но картины Андрея другие: смелые и четкие линии складываются в портреты людей — нереалистичные, но в то же время очень точные. Людям с аутизмом часто бывает сложно распознавать эмоции на лицах других, но выражения лиц героев на рисунках Андрея очень понятны. Мать с любовью смотрит на сына и прижимает его к себе. Справа от картинки надпись: «Кто скажет нам, кто из нас полезнее? Каждый человек может сделать этот мир немножко лучше».

Пока мы разговариваем со Светланой, в мастерской кипит жизнь. Оля доделывает свою сумку, а другая девушка, тоже Оля, сидит в углу и рисует цветы. Рядом с ней стоит приемник, тихонько играет музыка. Как мне объясняют, у Оли абсолютный слух, и иногда она даже поет. В остальное время ей нравится рисовать, и гораздо спокойнее это делать, если играет какая-то мелодия. «Я рисую, и у меня все получается», — объясняет мне Оля. Недалеко от нее сидит Паша — он готовит из шерсти полотно для валяния. «Есть сухое валяние, а есть мокрое, — рассказывает он мне, но смотрит при этом куда-то мимо. — Для мокрого валяния сначала наливают горячую воду, потом холодную, потом добавляют мыло. »

В гончарной мастерской Анна — художник-керамист — с гордостью показывает мне вазы, чашки и горшки, сделанные работниками мастерской.

— Я не хочу, чтобы мы с ними делали это все просто абы как, — строго объясняет она. — Я профессионал, и каждая работа у нас должна быть на достойном уровне. Мы ведь здесь не просто для того, чтобы занять их чем-то. Мы делаем работы для выставок и на продажу. А вот часы, которые мы делали на заказ, они теперь висят в Ялте на стене частного дома.

На фотографии, которую она мне показывает, — огромные часы с барельефами.

— Это наши ребята все сами делали, — говорит Анна. — Но, конечно, приходится внимательно следить за процессом. Они все умеют, но иногда могут оставить что-то незаконченным или не разобраться, в каком порядке все делать. Так что нужно все время объяснять и напоминать, что за чем идет.

В «Сундуке» нет ни воспитанников, ни подопечных. Все называют друг друга коллегами. Просто кто-то более опытный, а кто-то — менее. Как объясняет мне Светлана, сегодня в России люди с нарушениями развития могут работать на разных производствах, если они окончили специализированный колледж. Но там к ним совсем другой подход.

— Вот, например, мой сын Юра, — рассказывает она. — Он хорошо умеет подбирать цвета, и он сидит в такой мастерской и сшивает друг с другом лоскутки для разных дизайнерских объектов. Но он делает все время одно и то же, а результатов своего труда не видит. Ему никто не показывает готовое панно или покрывало, часть которого он сделал. Да и потом, чем лучше такой человек работает, тем меньше на него обращают внимания в такой мастерской. А ведь ему хочется еще и общаться, давать какой-то выход своим эмоциям.