Значит, ты решил стать писателем: чему я научился, будучи редактором Джима Гаррисона

Первая глава дебютного романа Джима Гаррисона Волк начинается предложением на две страницы и в 412 слов (в оригинале; в русском переводе число слов 341 – прим. пер.). Он говорил, это было тщеславием и он хотел показать, что это возможно, ведь он был молод и голоден. Когда я начал работать с ним, я спросил, пытался ли его редактор что-то сделать с этим первым предложением.

«Конечно», – ответил он, словно в своей трагической неопытности я не мог осознать прописные истины редактирования его трудов. Джим делал мало исправлений и гордился этим. Исправления были для людей, которые заранее не продумывали написанное – не для Джима, утверждавшего, что обдумывает каждое слово. Что касается редакторов, какое было у них право валять дурака с его подбором слов? Они не были писателями, как он объяснил мне при нашей первой встрече. Он также отметил, что он поэт, а «редакторы не исправляют поэмы».

«Я бы тоже не изменил ни одной из ваших поэм», – сказал я, но когда дело доходило до его журналистики, я не был так уверен, и однажды мы даже сцепились друг с другом из-за его материала для статьи. Я работал в магазине «Аутсайд» и высказал мнение, что второй абзац в его истории о Ки-Уэсте (город в штате Флорида, самый южный город континентальных штатов США – прим. пер.) должен быть «лидом», а первый абзац должен стать «кикером». Он повесил трубку.

Мне сразу же перезвонил его агент Боб Датилла, суровый и разумный парень. «Хочешь доставить мне неприятности?» – спросил я, после того как он высказался о моих недостатках. «Конечно нет, – ответил он. – Мы просто хотим сказать, какой ты кусок дерьма. (Пауза) Джим тоже бывает невыносим». «Значит, мы все подумаем над этим?» «Именно так».

Не уверен, как много мы думали над этим, но я поменял абзацы местами, и больше мы не заговаривали об этом. Может, Джим не заметил. Но я научился вести себя осторожнее, в противном же случае был шанс услышать, что я «линчевал его ребенка», как он мне однажды сказал. Его черновики были настолько амбициозны, что обычно я просто проверял их на правописание и придумывал заголовок. Между собой мы обсуждали другие вещи, например, что ели на ужин.

Джим жил на ферме в Лейк Лилано, Мичиган, в 50 милях от места своего рождения. У него также был домик на 60 акрах земли к северу, на Верхнем Полуострове, в 5 часах езды на машине по двухполосной дороге – туда он иногда сбегал для писательской деятельности. Но Джим мог писать где угодно. Этим он и занимался.

Некоторые писатели обустраиваются так, чтобы у них был хороший вид во время работы – горы, море, река, иногда красивый вид на город. Другие работают отшельниками, запершись, чтобы ничто не отвлекало, наедине со столом и безделушкой, висящей на стене напротив. Джим был именно таким: ему лучше всего работалось с двух до четырех днем в крошечном помещении в деревянном домике с маленькими окнами и календарем, не актуальным уже 20 лет.

Выручка Джима от некогда написанных сценариев окупила себя там, где он зимовал: в Патагонии, Аризона (имеется в виду город с населением менее 1000 человек, а не регион в Южной Америке – прим. пер.). К нему приехал журналист из Нью-Йорка для взятия интервью, и вместе они прошли полмили от главного дома до его писательской хижины, и журналист подумал, что это съемочная площадка. Это стало присказкой, которую Джим рассказывал, дабы продемонстрировать ошибочное мнение других о его работе, потому что нет, он не был занят в съемочном бизнесе. Не особо, по крайней мере.

Романы Джима были эпическими, написанными, по его собственным словам, «в пророческом стиле». Именно это продавалось фильмам – или, точнее, конкретным людям в съемочном бизнесе, которые хотели работать с Джимом. Не только Джеку Николсону, но и продюсерам и режиссерам вроде Джона Хьюстона и Майка Николса. Перечень имен был длинным, и Джим гордился им, и я думаю, у каждого в кинобизнесе, кто был знаком с Джимом, осталось от него что-то на память, что-то личное, немного поэзии вроде той истории, которую он порой рассказывал за ужином, о самой набожной девушке из его молодежной группы любителей Библии, обладавшей «звериным запахом лавки мясника в придачу к ее небывалой красоте».

Джим сохранял все письма из своей насыщенной и эксцентричной переписки, в некоторых случаях тянувшейся еще с его подростковых лет, когда он анонимно писал авторитетам в области литературы, которые о нем никогда даже не слышали, например, известному поэту и переводчику Дантэ Джону Чиарди. В его письмах ко мне я замечал фразы и идеи (скажем, о еде, или птицах, или о приглянувшейся официантке), которые позже появлялись в его отредактированных черновиках – в то время я был редактором Джима в разных журналах от «Роллинг Стоун» и «Эсквайр» до «Спортс Иллюстрэйтед». После моего ухода из редколлегии журналов мы с ним оставались на связи частично благодаря тому, что я стал одним из его «поэтических друзей».

Джим писал свои стихи от руки и по факсу отправлял их своей ассистентке в Лейк Лилано, где она перепечатывала их и отправляла назад для внесения изменений. Когда он оставался доволен своим трудом, то отправлял их по электронной почте через собственный список рассылки, в котором было около 25 имен; туда попал и я.

Многие стихи были про смерть. В стихотворении «Время» он писал, что оно (время) иссушает его с «галактической улыбкой». Джим говорил, что стихи «снисходили» на него; к этому времени он уже работал без рубашки из-за того, что болел опоясывающим лишаем. Его стихотворение «Неоседланный поэт» описывает два года постгерпетической невралгии, два года непрекращающейся боли. Я написал Джиму, что боль, должно быть, невыносима, хотя я был очень тронут его стихом. В ответном письме Джим посоветовал мне «уйти в отставку».

Прежде чем стать редактором у Джима, я прочитал роман «Волк» несколько раз. В нем он пишет: «Возможно, я никогда не увижу волка. И я не предлагаю кому-либо, кроме себя самого, считать эту заботу важнее всего на свете». Справедливо. Как читатель я принял это за личное откровение. Затем, уже как редактор, я хотел, чтобы волк стал и моей заботой тоже. Я хотел наблюдать за ним. Надеялся, что именно так я смогу стать хорошим редактором, – работая с такими писателями, как Джим, и узнавая их поближе.

Когда мне сказали, что в журнале «Ле Монде» вышла статья о Джиме, озаглавленная «Моцарт прерии», я решил найти ее и обнаружил много статей про него, но ни одну с таким заголовком. Может, это была утка. Если же это была правда, я надеялся, что они взяли его фотографию, на которой он, еще молодой поэт, в комбинезоне на голое тело, с распростертыми руками стоит рядом с лошадью. Джим получил известность благодаря своей манере выражения мыслей и своему стилю, его провозглашали гением, но после многих лет, романов и новелл, и фильмов по их мотивам, он по-прежнему оставался поэтом, а его жизнь была ознаменована пестрой гаммой и сложным ритмом деревенских пейзажей. «Моцарт прерии» был замечательным заголовком, даже если его никогда не существовало.