Интересный собеседник. Писатель Виктор Пронин: «Легенда о цензуре — это ужастик диссидентов»

В многочисленных интервью с Прониным журналисты главным образом крутились вокруг этого жанра. Да и мне в своё время, встречаясь с Виктором Алексеевичем, приходилось держаться этого стандарта. Сейчас я решил повернуть разговор в иное русло…

– Виктор Алексеевич, мы, старшее поколение, живём в интересное время, на стыке двух эпох: советской и нынешней. Что оно для Вашего сознания?

– Я застал последние годы советской власти в весьма активной роли журналиста центральных изданий – «Человека и закона» и «Огонька». И были времена, когда я чуть ли не каждый месяц общался с генеральным прокурором Советского Союза, с которым согласовывал материалы для «Огонька».

– Так называемая « цензура » .

– Не совсем. То, что нам сейчас навязывают как советскую злобную, безжалостную цензуру – я с такой не сталкивался, и не потому, что был таким уж верноподданным. По отношению к помпезной государственной идеологии я всегда был как бы в оппозиции, писал искренне, и главное – с точки зрения здравого смысла. И это принималось. Мои материалы были достаточно остры и принципиальны – случалось, после публикаций снимали с занимаемых должностей областного прокурора, председателя суда, союзного министра. На мои материалы, опубликованные в «Огоньке», приходило от читателей больше писем, чем их получали все остальные отделы журнала, вместе взятые.

– Нынешние деятели культуры, литераторы, особенно либерального толка, любят говорить: «Мы тогда были в оппозиции». Вы себя не приравниваете к ним?

– Я себя к ним не приравниваю. Нетрудно быть в такой вот оппозиции за кухонным столиком перед бутылкой водки. Оппозиция, которая собирается на Болотной, на проспекте Сахарова – не оппозиция. За ней пустота и желание пробиться куда-нибудь повыше, просочиться, застолбиться.

Я писал критические материалы, защищал людей, обиженных советской властью – защищал с помощью все той же советской власти. Я как бы говорил: «Ребята, что вы делаете? Мужик-то не виновен!» А поскольку встречался с генеральным прокурором, то мог сказать ему: «Александр Михайлович, посмотрите, что творится!» Он отвечал: «Оставь эти бумаги, разберёмся».

Я писал очерки на основании того же уголовного дела, за которое человек получил, скажем, шесть лет. Но я пишу другой материал, за который надо освобождать немедленно. Повторяю, на основании того же уголовного дела. Не надо ничего искать, расследовать и доказывать! Только внимательно прочитайте, что там написано. Пишу письмо от редакции на имя генерального прокурора, главный редактор Анатолий Сафронов его подписывает, поскольку мне доверяет, генеральный прокурор получает это письмо – и через месяц-второй-третий осуждённый выходит на свободу. Оппозиция это или нет?

Моя давняя знакомая, коллега ещё по первой, молодёжной газете, живёт в Днепропетровске. Её посадили за убийство матери. Я приезжаю туда и пишу материал, после которого прокурора области снимают, председателя областного суда снимают, начальника следственного отдела снимают! А ведь прокурор-то был добрым знакомым, если не другом, Леонида Ильича Брежнева. Это оппозиция? А ведь материал-то был написан на основании уголовного дела, по которому женщина и была осуждена на десять лет за убийство матери! Но оказывается, никого она не убивала.

В результате я сменил всю правовую власть города, который был тогда второй столицей Советского Союза. Это оппозиция?

Пусть нынешние журналисты при полном вроде бы отсутствии цензуры попробуют сделать нечто подобное.

– А разве оппозиционная пресса, либералы сегодня не бичуют пороки?

– Смаковать, облизывать, выворачивать наизнанку – их хлеб. Ну что вы лезете, господа? Вы в себя загляните! Путин открыто сказал однажды: «Денег хотят!» Но ведь они уже были в коридорах власти! И что оставили? Полный развал! И опять хотят. Тот же Касьянов. А народ-то не обманешь! Набрал два-три-четыре-пять процентов на выборах – отойди в сторонку и заткнись.

– Мы сейчас затронули темы, по сути не близкие для Вас как писателя, работающего в жанре детектива. Но есть ли у Вас потребность выйти за его рамки и стать писателем, которому необходимо высказать наболевшее, что происходит в обществе?

– А я от этого и не ухожу. Если вы возьмёте на себя труд открыть любую мою «Банду» из восьми, то увидите, что это вся криминальная Россия девяностых годов. А возьмите моего «Ворошиловского стрелка», по которому Станислав Говорухин снял свой потрясающий фильм! Разве это не выход за рамки обычного детектива?! Там о многом говорится открытым текстом. Но что делать, потеряли империю. Ради больного, пьяного самолюбия одного недоумка.

– Но почему империя воспринимается как пугало?

– Это была последняя империя, последняя непокорная держава. Все силы мировых банков, разведок, армий брошены на то, чтобы нас уничтожить. И они продолжают свои попытки, всё ещё надеются на вымирание России. Но вот беда – Путин вернулся. Почему всё время на него идёт накат? Да всё потому же! Они же и оплатили «оранжевую революцию» на Украине, надеются повторить этот сценарий в России.

– Вы русский человек, жили много лет на Украине. Что она для Вас сегодня?

– Украина для меня – больная тема. Первые свои тридцать лет я прожил на Украине. Там закончил школу, закончил институт, работал в газетах — это были украинские газеты, издательства. С Украины когда-то улетел на Сахалин, через несколько лет туда же и вернулся.

– Вы сказали о Сахалине. Антон Павлович Чехов, как Вы помните, оставил интереснейшие наблюдения о жизни, быте и обо всём, что было связано с поселением каторжников на этом острове. Существует ли связь, пусть незримая, между современным писателем Прониным и писателем Чеховым?

– В своём видении, тем более творческом, сказать, что я отталкивался от Чехова – ни в коем случае. У него свой – каторжный остров. А я работал в партийной газете «Советский Сахалин». Мы писали, как проводили газ, строили дороги, добывали уголь, возводили дома. Может быть, мой Сахалин искусственно оптимистический – ведь жизни заключённых я в своих статьях, очерках, репортажах не касался.

– Чехов в «Сахалинских тетрадях» выступал как журналист. В этом смысле Вы были с ним на равных.

– Мне нравится это «на равных». (смеётся) Не надо. Чего бы это ни касалось. Но где-то, как-то в чём-то – кто знает. Я прошёл по тем же местам, что и Чехов, обошёл все угольные шахты Сахалина. В первый месяц моего пребывания на острове в качестве корреспондента газеты «Советский Сахалин» были опубликованы три моих «подвала» – проблемы угольной промышленности. Благодаря этим публикациям я там и выжил. Чехов приехал туда известным писателем, а я приехал беспризорником. Уже в социальном смысле мы с Антоном Павловичем разнились. Так вот, эти три «подвала» были разгромными, об умирании угольных шахт Сахалина. Руководство «Сахалинуголь» было в ужасе. Первый секретарь обкома, Павел Артёмович Леонов встречает в обкомовских коридорах главного редактора Василия Васильевича Парамошкина и говорит ему: «Ты, Вася, поосторожней, разбежался с этой критикой на три полосы». А тот отвечает: «Мы ещё до газа, до нефти доберёмся, до золота. Там тоже есть о чём поговорить!»

Так что позиция у меня всегда была достаточно критическая. Ведь Сахалин – это и пьянство, и поножовщина, и самоубийства. Я о многом писал, и никакая цензура меня не могла остановить. Легенда о цензуре – это ужастик диссидентов, которые хотели свергнуть власть. А я не хотел свергать власть. Я хотел, чтобы был наведён порядок в шахтах. Ну, хотя бы такой, как в шахтах Донбасса.

– Вы один из немногих современных писателей, который остро ощущает и сознаёт, что такое наша страна. В геополитическом, географическом смыслах. Но задам Вам при этом, может быть, «неудобный» вопрос: что вообще представляет – исторически, экономически – Сахалин? Наши Курилы. Может быть, из-за этого гиперпространства, сложившегося исторически, происходят многие беды в России?

– У меня болит сердце, когда вспоминаю, что Аляска была продана. Этому несчастному императору нужны были деньги. Пусть остались бы там двадцать казачьих поселений, пусть бы и жили, и пусть это была бы Россия. Уже на карте Петра I были обозначены все Курильские острова, никто на них не претендовал. Японцев подвёл их давний политический, национальный менталитет. Они никого не пускали к себе, и никогда за пределы своих островов не выходили. Да, они знали о существовании Курильских островов, но они им не были нужны. Пришли казаки, поставили срубы, флаг водрузили, Петру доложили. А потом, после войны 1904 года, японцы спохватились и забрали половину Сахалина и Курилы. По итогам Второй мировой войны мы их вернули обратно. Смиритесь, господа! Вы пошли войной? Получайте. Немцы не претендуют на Кёнигсберг. Они понимают: проиграли войну. Четверть нынешней Польши – это тоже бывшая Германия…

– Реалии сегодняшнего дня каждого из нас обязывают сказать себе: пока мы живы, мы на что-то надеемся. На что Вы надеетесь, Виктор Алексеевич?

– Н а что надеюсь?(Виктор Алексеевич посмотрел задумчиво в окно, улыбнулся лукаво) Ребята, всё будет хорошо!