«Нельзя, нельзя новых людей хоронить по-старому!»

«. Среди городских обывателей создавалось явно антисоветское и чуть ли не погромное настроение. Это настроение еще усилилось тем, что все попы забастовали, отказываясь совершать обряды и богослужения» [3] , — таким образом описывает корреспондент газеты «Безбожник» результаты «поповской стачки» в Перми в 1918 году. Отказ священников совершать обряды стал результатом конфликта пермского епископа и Губчека. Во время напряженного противостояния верующих и коммунистов обе стороны поочередно устраивали митинги. В результате на большевистском митинге была принята резолюция, «резко осуждающая поповскую противосоветскую работу и стачку попов, требующая от попов немедленного прекращения стачки и c просьбой к Сов. Власти принять меры, чтобы попы на время стачки были бы лишены продовольствия, ибо — "кто не трудится, тот да не ест"» [4] . В результате священники потерпели поражение и были вынуждены прекратить стачку. Таким образом, отказ священников совершать обряды практически парализовал жизнь в городе, а революционная власть, для того чтобы навести порядок, требовала прекращения стачки и возобновления богослужений.

С позиций сегодняшнего дня сложно представить себе, что без малого сто лет назад семейные обряды занимали в обществе совсем иное, гораздо более важное место, нежели в нашей современной жизни. Как видно из истории «поповской стачки», в российском обществе начала XX века эти вопросы не находились в приватной сфере, как сейчас, а были в большой степени публичным социальным действием. И, как и всякое публичное действие, обряды жизненного цикла испытывали сильнейшее воздействие со стороны государства. Не был исключением и похоронный обряд. Кроме того, факт смерти публичного человека и его похороны часто становились поводом и удачной площадкой для политической манифестации — оппозиционной или государственной.

До 1917 года похороны лиц, крещеных в православии, а значит 69 % населения Российской империи [5] , строго регламентировались Уставом Русской православной церкви [6] . На практике это означало, что похоронить человека без священника, минуя церковное отпевание, было практически невозможно [7] . Обязательным было и участие священника в похоронной процессии. Кроме того, регламентировались устройство похоронной процессии, надписи на траурных венках, внешний вид и одежда умершего. В дореволюционном обществе, строго разделенном по чинам и сословиям, правила погребения соответствовали тому месту в социальной структуре общества, которое занимал покойный. Похоронная одежда должна была соответствовать статусу умершего, а место на кладбище определялось классами погребения [8] .

В то же время, несмотря на столь строгую регламентацию со стороны православной церкви, начиная с середины XIX века революционно настроенные круги молодежи начинают активно использовать похоронный обряд для политических демонстраций. По мнению исследовательницы «красной обрядности» Н. С. Полищук, «первыми "невиданными. и по многолюдству, и по внешнему виду" были похороны Н. А. Некрасова (декабрь 1887г.). Именно на них впервые была нарушена традиционная структура траурной процессии: священник — колесница с покойным (или гроб на руках) — провожающие. На похоронах Н. А. Некрасова процессию "стихийно" возглавила толпа молодежи с несколькими огромными венками, "украшенными надписями". » [9] . Основной причиной неклассических похорон с гражданской панихидой во всех этих случаях был колоссальный общественный резонанс, связанный с личностью, обстоятельствами и/или самим фактом смерти усопшего. В похоронах такого типа принимали участие лишь отдельные слои общества — в первую очередь студенты и другая «прогрессивно настроенная молодежь», которые устраивали гражданскую панихиду или демонстрацию стихийно.

Несомненно, такие похороны значительно отличались от классического православного погребения. В некоторых случаях, например на похоронах Некрасова, гражданская панихида сочеталась с церковным отпеванием. В других — например, при погребении многих революционеров, погибших в 1905 году, церковного отпевания не происходило.

Особняком стоят похороны Льва Толстого, отлученного от Русской православной церкви в 1901 году. Толстой был похоронен 10 (23) ноября 1910 года в Ясной Поляне без церковного отпевания, вне кладбища. Смерть Толстого вызвала широкий отклик молодежи в Москве и других городах. Студенты и курсистки в течение нескольких дней пытались устроить демонстрацию в память о Толстом, но все попытки были пресечены полицией [10] . Студенческие волнения в связи с похоронами Толстого были своеобразным протестом против отлучения его от церкви. Одновременно толпа студентов и курсисток пела «Вечную память» [11] , была организована панихида в армянской церкви в Санкт-Петербурге [12] .

В силу своего большого общественного резонанса похороны такого рода зачастую использовались различными организациями для проведения политических демонстраций. Наиболее ярким примером этого являются похороны Н. Э. Баумана [13] : «. к полудню около Училища собралось до пятнадцати тысяч человек. Вынос тела состоялся в двенадцать часов дня, причем процессия проследовала в таком порядке: впереди всех вслед за гробом шла организованная из студентов и рабочих боевая дружина, замыкавшаяся санитарным отрядом, организованным из студентов и курсисток; далее следовали флагоносцы, неся флаги и знамена с различными надписями; процессию замыкали студенты с венками от различных революционных и оппозиционных организаций и частных лиц. В качестве охранителей порядка ехали студенты, одетые в маршальские костюмы. Процессию сопровождали все собравшиеся к Техническому Училищу, причем большинство имели в петлицах и на головных уборах красные ленты. Демонстранты несли лозунг, который в советские времена из фотографий тщательно вычищался: "требуем созыва Учредительного собрания"» [14] . Похороны и смерть Л. Н. Толстого также использовались для политической агитации [15] .

Революционные похороны

Похороны Некрасова, Толстого, жертв революции 1905 года были новаторскими прежде всего с точки зрения организации похоронной процессии. Несмотря на политизацию некоторых из этих похоронных процессий, все они оставались индивидуальными (хоронили какого-то одного человека), а могилы не превращались в политически значимые памятники. В противовес этому похороны жертв Февральской революции 1917 года были превращены в масштабное политическое, мемориальное и художественное действо.

Инициатором торжественных похорон выступил А. Ф. Керенский. Первоначально жертв революции предполагалось похоронить на Дворцовой площади. Против этой идеи активно высказывался Максим Горький, который 6 (19) марта предложил для этой цели площадь Казанского собора [16] . В результате 10 (23) марта архитекторы И. А. Фомин и Л. В. Руднев представили Совету рабочих депутатов «картины-проекты фантастических памятников "жертвам", однако не на площади Зимнего дворца, а на Марсовом поле, и это произвело такое впечатление, что наконец "товарищи" сдались и решили, что погребение состоится там»[17]. По свидетельству Александра Бенуа, в подготовке знамен для погребального шествия принимали участие Шагал, Добужинский, Нарбут и др. [18]

Для организации похорон была создана специальная «комиссия по похоронам жертв революции», которая разработала особый «церемониал похорон жертв революции», а также отпечатала тираж информационных листовок для граждан Петрограда.

Похоронная процессия была организована в колонны, которые двигались из шести различных пунктов. На Марсовом поле были вырыты четыре братские могилы для 184 человек. Красные гробы с телами погибших укладывались в могилы в строгом геометрическом порядке при помощи специальных приспособлений, при этом в честь каждого из погибших Петропавловская крепость салютовала пушечным выстрелом. На трибуне находились ветераны революционного движения В. И. Засулич, Г. А. Лопатин, В. Н. Фигнер [19] .

Французский посол Морис Палеолог в дневнике подробно описывает впечатления от похорон:

«Сегодня большая церемония на Марсовом поле, где торжественно погребают жертв революционных дней, "народных героев", "мучеников свободы". Длинный ров вырыт вдоль поперечной оси площади. В центре трибуна, задрапированная красным, служит эстрадой для правительства.

Сегодня с утра огромные, нескончаемые шествия с военными оркестрами во главе, пестря черными знаменами, извивались по городу, собрав по больницам двести десять гробов, предназначенных для революционного апофеоза. По самому умеренному расчету число манифестантов превышает девятьсот тысяч. А между тем ни в одном пункте по дороге не было беспорядка или опоздания. Все процессии соблюдали при своем образовании, в пути, при остановках, в своих песнях идеальный порядок. Несмотря на холодный ветер, я хотел видеть, как они будут проходить по Марсову полю. Под небом, закрытым снегом, и под порывами ветра эти бесчисленные толпы, которые медленно двигаются, эскортируя красные гробы, представляют зрелище необыкновенно величественное. И еще усиливая трагический эффект, ежеминутно в крепости грохочет пушка. Искусство инсценировки врожденно у русских» [20] .

В 1911—1919 годах на площади был воздвигнут памятник «Борцам революции» по проекту архитектора Л. В. Руднева, а само Марсово поле было переименовано в площадь Жертв революции [21] . Позже там продолжались захоронения партийных и советских деятелей.

Мемориальный комплекс на Марсовом поле стал первым революционным некрополем в России. Аналогичные некрополи были сооружены у подножия Кремлевской стены в Москве (первое захоронение — в октябре 1911 года) и на так называемой коммунистической площадке в Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге. Таким образом новая власть совершила некоторую декларацию своей позиции в области похоронной обрядности. Резонансные, провокативные похороны революционеров и — позже — коммунистов в обеих столицах явственно продемонстрировали желание создать новый, альтернативный, построенный на антитезе похоронный обряд для борцов за революцию и строителей нового государства.

Декреты первых лет советской власти и похоронный обряд

Похороны жертв революции на Марсовом поле резко контрастировали с похоронами, привычными для современников. Особенное внимание, помимо красного цвета гробов [22] , обращало на себя полное отсутствие духовенства: «Ни одного священника, ни одной иконы, ни одной молитвы, ни одного креста. Одна только песня: рабочая "Марсельеза"» [23] . Впрочем, для некоторых групп общества такой вид революционных безрелигиозных похорон был крайне привлекателен. Так, в марте 1917 года (вероятно, не без влияния подготовки к торжественному погребению на Марсовом поле) В. Д. Бонч-Бруевич писал:

«Само собой понятно, что из этой основной реформы (государственной реформы отделения церкви от государства и школы от церкви. — А. С.) должны вытекать давно жданные свободомыслящими людьми гражданский брак и гражданские похороны. <. > Хоронить наших покойников мы также можем гражданским порядком на любом из кладбищ без участия духовенства. Желающие же могут хоронить по-старому, с духовенством, но обязательность таких похорон должна быть отменена совершенно»[24].

После Октябрьской революции 1917 года большевистским правительством был принят ряд декретов, прямо или косвенно регулировавших законодательство в области погребения. Все эти декреты, полностью или частично, имели целью снять православный контроль над семейной (и в частности похоронной) обрядностью.

Так, в одном из первых декретов советской власти — декрете Совета народных комиссаров РСФСР от 20 января 1918 года «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» — утверждалось, что:

«4. Действия государственных и иных публично-правовых общественных установлений не сопровождаются никакими религиозными обрядами или церемониями. 5. Свободное исполнение религиозных обрядов обеспечивается постольку, поскольку они не нарушают общественного порядка и не сопровождаются посягательствами на права граждан Советской Республики. Местные власти имеют право принимать все необходимые меры для обеспечения в этих случаях общественного порядка и безопасности. <.> 8. Акты гражданского состояния ведутся исключительно гражданской властью, отделами записи браков и рождений» [25] .

Другим важным документом был Декрет Совета народных комиссаров РСФСР от 7 декабря 1918 года «О кладбищах и похоронах». Декрет отменял разряды мест погребения, передавал все кладбища, крематории и морги, а также саму организацию похорон в ведение местных Советов, отменял оплату мест на кладбищах, устанавливал одинаковые похороны для всех граждан. При этом отмечалось, что религиозные обряды могут совершаться по желанию родственников за их собственный счет [26] . Кроме того, согласно декрету все крематории страны переходили в ведение местных Советов [27] . Примечательно, что на момент принятия документа на территории молодого государства не было ни одного крематория, поэтому предписание о передаче крематориев в ведение местных Советов можно расценить, с одной стороны, как декларацию позиции новой власти в вопросе кремации, а с другой — как свидетельство того, что Совет народных комиссаров, подписывавший документ, считал появление крематориев делом самого ближайшего будущего и поэтому заранее прописывал их статус. В пользу последнего говорит и то, что спустя совсем немного времени, 30 января 1919 года, нарком здравоохранения Семашко подписал «Санитарные правила об устройстве кладбищ и крематориев и о погребении умерших». Согласно этим правилам вопрос о сооружении крематориев находился в ведении Наркомата здравоохранения.

Таким образом многолетняя сословно-иерархическая система похорон, регулировавшая на государственном уровне стоимость и статусность погребения, определявшая обязательность религиозного похоронного обряда, была упразднена. Похоронный обряд, однако, не остался без идеологического внимания государства: взамен православной возникла другая система государственного контроля — коммунистическая. Как и многое другое в молодом Советском государстве, большевистская идея похорон была в значительной степени антитезой дореволюционным похоронам. Участие церкви в похоронах не только перестало быть обязательным, но и в некоторых случаях стало крайне затруднительным, особенно если покойный или кто-то из членов его семьи был человеком партийным [28] .

«. Завещаю мой труп отдать в мыловарню и сделать из него мыло»

Одновременно с репрессивным отношением к православному обряду погребения в наиболее революционных средах тенденция превращения похорон соратников-большевиков и комсомольцев в политический манифест усиливается, и возникает идея создания особой безрелигиозной коммунистической обрядности. В первые годы после революции этот процесс во многом носил стихийный характер [29] . Тем не менее, вскоре после окончания Гражданской войны были разработаны основные сценарии так называемых красных крестин, красных свадеб и красных похорон [30] .

Новые обряды были необходимы для того, чтобы конституировать не просто иной статус человека, но чтобы провозгласить создание нового, доселе невиданного человека — человека, порожденного революцией. В 1920-е годы идея новой обрядности (равно как и праздничной культуры) становится частью государственных агитационных кампаний по атеистической пропаганде и движения за новый быт. Обряды использовались пропагандистским аппаратом в качестве своеобразной демаркационной линии между старым и новым миром, что хорошо бросается в глаза в публикациях 1920-х годов [31] .

Идея создания нового человека была неразрывно связана с реконцептуализацией человеческого бытия, смерти и посмертного существования. Если атеистическое общество отвергает религию и посмертное существование души, то какое идейное наполнение должен иметь похоронный обряд в этом случае? Нужны ли вообще обряды (в том числе и похоронный) новому коммунистическому обществу? Эти вопросы активно обсуждались в публицистике 1920-х годов.

В осмыслении того, какими действиями должны сопровождаться рождение, изменения социального статуса при жизни и смерть в новом коммунистическом обществе, не было единого, четкого мнения. Горячим сторонникам новой обрядности Троцкому и Вересаеву противостояла умеренная позиция председателя Союза воинствующих безбожников Емельяна Ярославского.

По мнению Ярославского, необходимо было учитывать организующее и политическое значение «демонстративных революционных похорон» [32] , обусловленное в первую очередь задачами антирелигиозной пропаганды. Чрезмерное, почти религиозное значение, которое порой придается красным похоронам, формализованный ритуал, «чуть ли не требник коммунистический» [33] , не только искажают первоначальный смысл и задачи новых обрядов, но и позволяют идейным оппонентам задать закономерный вопрос: «Вот вы, мол, боретесь против обрядности, а сами установили массу всяких обрядностей» [34] и «в этой обрядности уже перещеголяли православных» [35] . Внимание молодых активистов к революционным похоронам порой доходит до абсурда: «Я как-то получил записки от одного застрелившегося комсомольца. Так этот комсомолец написал десяток предсмертных записок, и главной его заботой было: "похороните меня с музыкой, с такими-то обрядностями, произнесите на моей могиле речи". Он умирал — умер по пустяку, потому что заразился венерической болезнью, и вместо того, чтобы пойти к хорошему врачу, который бы ему сказал, что можно вылечиться и ничего тут в этом страшного нет и не надо из-за этого кончать самоубийством, — он умирает. Он пишет целый план, как его хоронить, кто должен речи произносить и т. д.» [36] . Это, по мнению Ярославского, страшная чепуха, с которой нужно бороться. Но существуют и «обратные перегибы», связанные с полным отрицанием похорон как таковых, с которыми также необходимо бороться:

«Я знаю, у нас, среди коммунистов, есть товарищи, которые высказываются решительно против революционных похорон. Один товарищ даже написал завещание: когда я умру, я завещаю мой труп отдать в мыловарню и сделать из него мыло, а то у вас развивается "коммунистическое двоеверие". Вы, мол, боретесь против обрядности, а сами установили массу всяких обрядностей» [37] .

В своих выступлениях перед членами Союза воинствующих безбожников Ярославский не дает определенного позитивного ответа по поводу того, какова должна быть работа активистов в области новой обрядности и красных похорон: «Вот эти обрядности и не надо крепко устанавливать, не надо их фиксировать, надо, чтобы здесь было известное творчество масс, революционное творчество, а вовсе не устанавливать ритуал каких-то октябрин, похорон и т. д.» [38] . Делегируя работу в этом направлении абстрактному «творчеству масс», Ярославский ограждает подведомственный ему Союз воинствующих безбожников от активного участия в пропаганде новых обрядов и борьбы с религиозной обрядностью.

Иной позиции придерживался оппонент Ярославского, харизматичный лидер коммунистической молодежи Троцкий. По его мнению, именно церковная обрядность «держит на привязи» не только верующих, но даже и неверующего или мало верующего человека. Новое Советское государство дало рабочему классу юридическую возможность перестать соблюдать церковные обряды, но простому человеку куда сложнее оторваться от старой обрядности, чем государству. «Жизнь трудовой семьи слишком монотонна и этой монотонностью своей истощает нервную систему» [39] , поэтому пролетарской семье совершенно необходимо отметить как-то важные события, происходящие в ней. Советское государство уже выработало свои новые праздники, символы, «свою новую государственную театральность». В частной жизни ситуация совсем иная — революционным членам семьи нечего противопоставить традиционной церковной обрядности. Поэтому активное стремление комсомольской молодежи заменить старую церковную обрядность новой, революционной, советской являлось наиболее открытым, простым и эффективным способом борьбы за новый быт в семье.

Отмечая огромную ценность эстетической, художественной, эмоциональной составляющих обрядов, Троцкий осуждает радикальное отрицание новых обрядов и обрядов вообще. «Жизнь человека, обнаженная от музыки и пения, торжественных собраний, радостных или грустных, смотря по случаю, по поводу, по причине, — будет скучной, пресной. Она и есть квас без изюминки. Так нам, революционерам, коммунистам, которые хотят не ограбить жизнь человека, а обогатить ее, поднять ее, разукрасить, улучшить, нам ли выплескивать из кваса изюминку? Ни в коем случае!» [40] . «Поэтому кто говорит, что в бытовой работе никакой обрядности, понимая под обрядностью не церковные фокусы, а коллективные формы выражения своих чувств, настроений, — тот хватает через край. В борьбе со старым бытом он расшибет себе лоб, нос и другие необходимейшие органы» [41] . Впрочем, при столь высокой оценке новой обрядности Троцкий, как и Ярославский, не считает, что она должна устанавливаться «сверху», поскольку это неминуемо приведет к бюрократизации этих новых явлений. Основой для появления новых обрядов должно стать коллективное творчество масс с привлечением художественной, артистической инициативы. Этот процесс может занять несколько десятилетий, но в результате выведет «на дорогу новых, одухотворенных, облагороженных, проникнутых коллективной театральностью форм быта» [42] . Впрочем, в отличие от Ярославского Троцкий считает, что за этими процессами необходимо пристально следить и осторожно направлять их в нужное русло, в частности, «всякие новые формы, зародыши новых форм и даже намеки на них должны попадать на страницы печати, доводиться до всеобщего сведения, пробуждать фантазию и интерес и тем толкать коллективное творчество новых бытовых форм вперед» [43] .

Троцкий отмечает, что среди всех революционных обрядов сложнее всего дело обстоит с погребением, поскольку «новая театральная обрядность, пропитанная революционной символикой», выступает на сцену только в случае похорон высокостатусного человека, лишь в этих случаях появляются красные знамена, ружейные залпы и революционный похоронный марш. В остальных же случаях консервативно настроенные родственники получают преимущество, и совершается религиозный обряд.

Наиболее радикальную позицию по вопросу семейной обрядности занимал писатель и публицист В. В. Вересаев. В своем очерке 1926 года «Об обрядах старых и новых (к художественному оформлению быта)» он рассматривает преимущественно самый трудный случай новой обрядности — красные похороны. Вересаев отмечал: «Великое, совершенно незаменимое значение обряда заключается в том, что переполняющие нашу душу чувства он направляет в определенное русло и этим до чрезвычайности облегчает проявление наших чувств» [44] . Прежняя, церковная, обрядность великолепно справлялась с этими задачами, сейчас же, когда старый ритуал потерял актуальность, «на его месте не осталось ровно ничего» [45] . Безрелигиозные обряды, складывающиеся стихийным образом, Вересаев считал неспособными справиться с этой задачей, поскольку они «поражают, убивают душу своею убогостью и бездарностью» [46] . Вересаев последовательно рассматривает несколько красных похорон, в которых довелось участвовать ему самому либо его близким друзьям. Первые — похороны старой партийной работницы. Похороны были не рядовыми: прощание проходило в большом Красном зале Московского комитета РКП, был заказан оркестр, деятельность и репутация покойной позволили произнести достаточно содержательные речи во время гражданской панихиды на могиле. Несмотря на это, похороны оставили ощущение гнетущей пустоты — все время «чувствовалась потребность в чем-то, что дало бы выход тому, что было на душе» [47] . Вересаев с чувством восклицает: «А возьмите вы похороны уже самых рядовых, простых граждан: какое тут непроходимое убожество, какая серость и трезвость обряда! И какая недоуменная растерянность присутствующих! Приходят люди — и решительно не знают, что им делать. Чувство, которое привело их к гробу, остается неоформленным, путей для его проявления не дается. В лучшем случае — плохенький, полулюбительский оркестр и опять — речи. Но что же можно сказать такого, что действительно бы потрясло сердце, о рядовом враче, транспортнике или металлисте? Будет набор напыщенных и преувеличенных похвал, которые будут только резать ухо своей фальшивостью» [48] . Именно поэтому сущность новой обрядности не должна исчерпываться ее провокативностью и революционностью, поскольку со временем она станет привычным делом и перестанет вызывать какие бы то ни было эмоциональные переживания [49] . «Нужно нечто разнообразное, сложное и величественное. Нужен ритуал, нужно определенное "действо"» [50] . Необходимо употребить весь творческий потенциал Советского государства, лучших, наиболее талантливых его граждан, «новых Пушкиных, Скрябиных, Станиславских» на то, чтобы создать, срежиссировать новую обрядность. И пусть сначала этот новый ритуал будет выглядеть несколько комично [51] , со временем к нему привыкнут — и он будет выполнять свою основную роль: «с одной стороны, давать людям готовые, художественно-закрепленные русла для проявления теснящихся в душе чувств, — с другой же стороны организовывать сами эти чувства, направлять, просветлять и углублять их» [52] . Вересаев идет даже дальше: «Представьте, как было бы прекрасно, если бы вместо разных для каждой религии <. > по всему миру <. > — везде были бы одни и те же светлые, утверждающие жизнь, полные веры в будущее обряды, такие же для всех общие, как клич: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"» [53] .

Красные похороны на практике

Хороша наша деревня, Среди улицы тропа. Мою милку хоронили По-советски, без попа.

Что же представляло собой на практике то сложное и величественное действо красного похоронного обряда, о котором мечтали Троцкий и Вересаев? Судя по публикациям в местной прессе того времени [54] , каждый случай коммунистических похорон собирал большое количество любопытных — вплоть до нескольких тысяч человек, «пришедших посмотреть, как коммунисты хоронят своих товарищей без попа и заунывного пения, без кутьи, поминок и плакальщиц». Сама же церемония представляла собой торжественное шествие на кладбище: «впереди шли музыканты, потом комсомольцы несли красный гроб, и за телом шли комсомольцы и коммунисты с флагами» [55] и революционными песнями, под звуки оркестра и похоронного марша, Затем следовала гражданская панихида — почетный караул, торжественно-траурные речи над могилой. Непременно присутствовала революционная символика — гроб красного цвета, красные повязки на рукаве, красные флаги.

Новый, стихийно формирующийся ритуал, резко контрастировавший с традиционными похоронами, в котором «всё было для крестьян ново и ошеломляюще» [56] , по-видимому, действительно производил сильное впечатление на окружающих:

«На похороны явилось много народу. Погребальное шествие остановилось у клуба союза молодежи, где были произнесены речи. Не поповским пением, а ружейными залпами проводили маленького покойника в могилу. У нас это первые гражданские похороны. Они произвели большое впечатление в городе»[57].

«<. >На похоронах собрались все рабочие, не только живущие на фабрике, но и все находящиеся в ближайших деревнях. <. >Всего на похоронах было 2000—3000человек. Во время шествия от квартиры до могилы играл оркестр, в промежутках коммунисты и союз коммунистической молодежи исполняли похоронный марш. <.>Во время речей над свежей могилой все слушали с напряженным вниманием <. >» [58] .

В заметках видно, что проведение похорон по новому «обряду» является своеобразным вызовом обществу. Например: «Революционные похороны — прямой ответ ее родителей, беспартийных рабочих Кольчугинского завода. "По какой дороге пошла — пусть той и кончит" — сказал ее отец-рабочий» [59] . В данном случае позиция отца умершей не вполне ясна, поскольку идиома «пойти по дорожке» обладает выраженными отрицательными коннотациями. Впрочем, такое толкование лишь усиливает провокативный характер похорон девушки. Зачастую новый похоронный обряд четко разделяет деревенское общество на два лагеря — стариков и баб, все еще увлеченных поповским дурманом, и молодежь, которая приходит к выводу, «что с музыкой лучше, чем с попом» [60] . Тем важнее для агитаторов обратные примеры, такие как 65-летний крестьянин Г. В. Блохин, принесший председателю ВИКа заявление: «Запиши в книге, чтоб в случае моей смерти меня родственники без попа хоронили. На родственников и не глядите, они еще в поповской обман верят» [61] .

Интересно, что именно в этот период, в 1924—1925 годах, в крупных городах Советского Союза возникает крайне нетипичная практика «пионерских похорон», когда дети-пионеры хоронили своих сверстников сами, без участия взрослых [62] . Основной источник информации об этой практике — публикации в детской и взрослой региональной периодике. В заметках, написанных деткорами, пионерские похороны предстают как результат детской самодеятельности, при этом активность детей такова, что родители как бы отходят на второй план: они пассивны, полностью передают инициативу в руки товарищам покойного ребенка. «Дети 1920-х гг. в точности копируют взрослый красный похоронный обряд, воспроизводя и структуру, и набор ритуальных ролей (исполнители песен, траурные риторы, и вакантные/нулевые роли — отсутствие священников), и колористическую гамму, и музыкальное сопровождение. У детей, живущих в крупных промышленных центрах, в частности Ленинграде, был опыт наблюдения за публичными показательными похоронами революционеров»[63]. Это свидетельствует о достаточно серьезном отклике, который получила идея «красных похорон» среди отдельных групп населения, прежде всего внутри сильно идеологизированных сообществ.

Несмотря на то что авторы газетных заметок стараются нарисовать как можно более широкий круг лиц, похороненных по новому обряду — это не только коммунисты и комсомольцы, но и дети, и старики, и беспартийные, и рабочие, и крестьяне, — красные похороны все же остаются скорее политической манифестацией крайне узкого круга политизированной молодежи и в действительности в 1920-е годы распространены очень мало.

Активные коммунисты — партийцы, комсомольцы, пионеры — составляли небольшую прослойку в обществе 1920-х годов. Число комсомольцев, партийцев и пионеров в деревенском обществе было невелико, хотя и имело тенденцию к увеличению. Отметим также тенденцию к существенному сокращению среди членов партии процента рабочих за счет увеличения числа крестьян в период с 1905 по 1924 год (с 4,7 до 24,6 %)[64].

Приведем показательную статистику по количеству активных коммунистов в деревне в первой половине 1920-х годов[65]: