Анна Ахматова (1889–1966) Русская речь

Призна́юсь вам: сильное замешательство испытал я после того, как, сложив композицию из стихотворений Анны Ахматовой, — принялся за свое вступление. Понимая, что у нашего разворота есть неизбежный «формат», что пишу в память о великом поэте да еще в юбилейный год — застыл, онемел. И чем больше перечитывал ее стихи и написанное о ней, тем больше хотелось помолчать. Словно бы то самое «величие замысла», о котором ей говорил, применительно к поэзии, Иосиф Бродский, — мощно и осязаемо спроецировалось в моем воображении на всю ее литературную и человеческую судьбу и, что называется, «затворило уста»: кто я такой и кого тут представляю? Но сейчас мне кажется, что именно теперь — может быть, лишь на мгновение — я отчетливо и ясно понял, кто она — поэт Анна Ахматова. Понял, после многолетнего чтения, после разговоров с близкими ей людьми (посчастливилось), после очередной (слава Богу, схлынувшей) волны «сопутствующей клеветы» — уже в новом столетии, когда, вероятно, полагающие себя безупречными некие литераторы рискнули занизить ее своими книжными «изысканиями», — притворившимися «чтением в сердцах». После всего. Она всегда все выносила — и оставалась Анной Ахматовой. Любой человек — грешен, это знала и о себе. А она родилась еще и поэтом, существом особенным, иным, отвечающим за свой бесценный дар. Вокруг человека — Бог, родная земля и его, этого человека — народ. «Мы не единого удара не отклонили от себя», — сказала она в те годы, когда Господь попустил гражданскую междоусобицу. Наверное, глубже всех о религиозном чувстве ее стихов написали критик Николай Недоброво и священник Александр Шмеман. Один — в год начала Первой мировой войны, после выхода двух первых книг, другой — после кончины поэта. «…И по новому задышит над Москвою Ваша горькая, божественная речь», — пожалуй, вот этими старинными словами Анатолия Наймана, из обращенного к Анне Ахматовой стихотворения «Я прощаюсь с этим временем навек…» — я и закончу.

Рисунок Марии Заикиной

Думали: нищие мы, нету у нас ничего, А как стали одно за другим терять, Так сделался каждый день Поминальным днём, — Начали песни слагать О великой щедрости Божьей Да о нашем бывшем богатстве. 12 апреля 1915. Петербург. Троицкий мост.

Когда в тоске самоубийства Народ гостей немецких ждал И дух суровый византийства От русской церкви отлетал,

Когда приневская столица, Забыв величие своё, Как опьяневшая блудница, Не знала, кто берёт её,

Мне голос был. Он звал утешно, Он говорил: «Иди сюда, Оставь свой край, глухой и грешный, Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою, Из сердца выну чёрный стыд, Я новым именем покрою Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно Руками я замкнула слух, Чтоб этой речью недостойной Не осквернился скорбный дух.

* * * Памяти Ал. Блока

А Смоленская нынче именинница, Синий ладан над травою стелется, И струится пенье панихидное, Не печальное нынче, а светлое. И приводят румяные вдовушки На кладбище мальчиков и девочек Поглядеть на могилы отцовские, А кладбище — роща соловьиная, От сиянья солнечного замерло. Принесли мы Смоленской Заступнице, Принесли Пресвятой Богородице На руках во гробе серебряном Наше солнце, в муке погасшее, — Александра, лебедя чистого.

Август 1921. Петроград

Мужество

Мы знаем, что́ ныне лежит на весах И что совершается ныне. Час мужества пробил на наших часах, И мужество нас не покинет. Не страшно под пулями мёртвыми лечь, Не горько остаться без крова, — И мы сохраним тебя, русская речь, Великое русское слово. Свободным и чистым тебя пронесём, И внукам дадим, и от плена спасём Навеки!

23 февраля 1942 Ташкент

Кого когда-то называли люди Царём в насмешку, Богом в самом деле, Кто был убит — и чьё орудье пытки Согрето теплотой моей груди.

Вкусили смерть свидетели Христовы, И сплетницы-старухи, и солдаты, И прокуратор Рима — все прошли. Там, где когда-то возвышалась арка, Где море билось, где чернел утес, — Их выпили в вине, вдохнули с пылью жаркой И с запахом блаженных роз.

Ржавеет золото и истлевает сталь, Крошится мрамор — к смерти все готово. Всего прочнее на земле печаль И долговечней — царственное слово.

В каждом древе распятый Господь, В каждом колосе тело Христово. И молитвы пречистое слово Исцеляет болящую плоть. 1946

Первое предупреждение

Какое нам, в сущности, дело, Что всё превращается в прах, Над сколькими безднами пела И в скольких жила зеркалах. Пускай я не сон, не отрада И меньше всего благодать, Но, может быть, чаще, чем надо, Придется тебе вспоминать — И гул затихающих строчек, И глаз, что скрывает на дне Тот ржавый колючий веночек В тревожной своей тишине.