"Барабаны в ночи" Б.Брехта в театре им. А.Пушкина, реж. Юрий Бутусов

На днях мы с Уланбеком столкнулись на прогоне в театре Вахтангова, ввиду предстоящей бутусовской премьеры вспомнили его давнюю, недолго продержавшуюся в репертуаре работу, и согласились на том, что помимо объективных недостатков, присущих изначально ранней (второй) пьесе Брехта, а также проблем собственно постановки и исполнения, "Барабаны в ночи" на тот момент пришлись ну совсем не ко времени, немного опередили его - в результате не попали в цель. С другой стороны, и тут я Уланбеку возразил, года три-четыре назад слишком острая актуальность этой пьесы наверняка ощущалась бы как спекулятивность. Но если уж она в принципе заслуживает того, чтоб активизировать внимание к ней - то сейчас, именно сейчас.

Вообще у Бутусова, самого непредсказуемого из мне известных режиссеров, с драматургией отношения настолько своеобразные, что нередко репетирует он "Три сестры " - а получается "Отелло", берется за "Утиную охоту" Вампилова - а выходит "Бег" Булгакова. Вот и Брехт для Бутусова наряду с Шекспиром и Чеховым - самый любимый автор, во всяком случае, если судить по частоте обращения режиссера к его творчеству: "Человек=Человек" ("Что тот солдат, что этот") в Александринке, "Добрый человек из Сезуана" в театре им. Пушкина, "Кабаре Брехт" в театре им. Ленсовета - это только то, что я видел сам и "живьем", ну и до кучи однажды удалось посмотреть в ГИТИСе брехтовский "зачет" второкурсников Женовача, где Бутусов тоже преподавал. При этом связка Брехт-Бутусов парадоксальна, потому что, казалось бы, несовместимы театр Бутусова - спонтанный, чувственный, иррациональный, транслирующий не мысль, но энергию, и драматургия Брехта с ее схематизмом, прямолинейной (я бы сказал - вульгарной) социальностью, часто доходящей до открытой дидактики, с затхлой идеологией марксистской, наконец. На деле, как ни странно, именно схематичные сюжеты и персонажи Брехта порой отлично годятся Бутусову для наполнения их собственными, от постановщика идущими эмоциями.

На сцене театра Пушкина - опять по сути, как во время весенних гастролей театра им. Ленсовета, только теперь на стационарной основе, обстановка "Кабаре Брехт": иллюминированные металлоконструкции, музыкальные инструменты (включая, конечно, большой барабан - иногда брызгающийся "кровью"!), мужчины в женских платьях, женщины в мужских костюмах, клоунский грим и разноцветные парики, цирковая пантомима, эстрадные гэги и стендаперский интерактив, Иисус Христос и Чарли Чаплин, песенка про Париж из репертуара Пиаф, "У попа была собака. " и дикие пляски. Но в "Кабаре" Бутусов давал нарезку из политических высказываний Брехта и биографических сведений, с ним связанных, сдабривая их наиболее шлягерными зонгами популярнейших его пьес. Здесь же и пьеса далеко не самая известная (кроме Баялиева ее, собственно, никто до Бутусова и не ставил в Москве - но тут еще и используется эксклюзивный перевод Егора Перегудова), и зонгов нету (не считая пущенной в качестве "перебивки" арии Мэкки-Ножа из "Трехгрошовой опере" на фоне занавеса между 4 и 5 актами пьесы), хотя музыкальной эксцентрики и синхробуффонады хватает - но против ожидания не экстатичные танцевальные номера определяют образ спектакля, особенно после антракта.

В том гитисовском "брехтовском" зачете курса, с которым Бутусов работал как педагог, мне в первую очередь запомнился хор из "Мамаши Кураж", уже очень зрелой, поздней пьесы драматурга, с рефреном "солдат уходит на войну, он должен торопиться". Для Брехта война - одна из основных категорий его художественного мира, включая и войну классов, и войну полов, но также и войну в прямом смысле слова. Герой "Барабанов в ночи Андреас Краглер четыре военных года где-то пропадал, не подавая о себе вестей. Его сочли мертвым, невеста устала ждать и готова выйти замуж за другого. Но тут объявляется "мумия", "живой мертвец" заваливается на праздник жизни - и без того грубая брехтовская метафора у Бутусова представлена буквально, наглядно, да еще с привлечением стихотворного текста Пастернака ("Мне хочется домой, в огромность Квартиры, наводящей грусть. ") и мало кто мог бы воплотить "возвращение живого мертвеца" одновременно столь тонко и мощно, как Тимофей Трибунцев, много работавший с ЮН начиная, кажется, еще с незабвенного "Макбетта" по Ионеско в "Сатириконе". Внутри актерского ансамбля, центром которого становится Трибунцев, формируется свого рода трио: Александра Урсуляк (Анна) и Александр Матросов (Фридрих) - тоже не впервые сотрудничают с Бутусовым, они исполняют главные роли в его "Добром человеке из Сезуана". Среди травести-персонажей выделяются Мари-Сергей Кудряшов и Манке-Анастасия Лебедева (подобно тому, как всех "богов" в "Добром человеке" режиссер соединил в ней, тут вместо двух братьев Манке у Бутусова один, актерски сделанный Лебедевой блестяще, да и функция и этой андрогинной фигуры в спектакле особая, что-то вроде распорядителя кабаре, он и происходящее комментирует, и к публике обращается, и в то же время контактирует с остальными действующими лицами).

По сюжету возвращение Андреаса совпадает не только с приготовлением его невесты Анны к свадьбе с Фридрихом, но и с социал-демократическим ("спартаковским") мятежом, к которому "воскресший" с отчаянья уже совсем было примкнул - да предпочел тихую семейную гавань и стало быть, по марксисту Брехту, снова "умер", теперь уж окончательно. Но у Бутусова где-то далеко раздается грохот канонады, кто-то смотрит смерти в лицо (кто стреляет - точно ли красные? может, уже коричневые? велика ли разница?), а на сцене продолжается "данс макабр" кабаретный, понарошку. В первом действии, объединившим два брехтовских акта, акценты и вовсе смещаются на лирические, даже мелодраматические мотивы, и здесь "Барабаны в ночи" заставляют вспомнить не столько предыдущие опыты Бутусова с Брехтом, сколько его же романтичный, выросший из студенческой постановки и вошедший в репертуар театра им. Маяковского спектакль "Liebe. Schiller" по "Коварству и любви" Шиллера. "Разворачивайтесь в марше" - а в итоге "идут бараны и бьют в барабаны", уж как водится. Создается впечатление, что бутусовские барабаны отбивают ритм не революционный маршевый ритм, а пульсацию сердца, и рассказать режиссер хочет не про революцию и реакцию, но про любовь и коварство, с упором на банальный любовный треугольник, хотя и с присущей театру Бутусова эксцентричной яркостью преподнесенный.

Однако второй акт сильно отличается от первого, не столько по стилистике, сколько настроением, посылом. И тут брехтовская сатира частично отвоевывает себе место в сценическом действии, в решении характеров. (Я заметил, что многим по душе первый акт, а второй нет, и наоборот, только второй, но не первый - и это в "премьерном", приблизительно пополам "профессиональном" и "фанатском", но всяко благорасположенном заведомо к спектаклю зале). "Когда стреляют - можно убежать, а можно и не убежать. Спасайте того, кого вы любите. Любили. " - мещанская демагогия звучит вроде убедительнее, но едва ли честнее демагогии революционной. Не сомневался, что для Бутусова оправдание героя пьесы через пресловутые "семейные ценности" было бы не просто неприемлемым - малоинтересным. И конечно, Краглер в исполнении Трибунцева чем дальше, тем больше - сатирический, комический персонаж: великолепно придумана пантомимическая сценка в финале, где Краглер долго переливает воду из чайника в кофейник, из кофейника, отпивая через носик, поливает цветок в горшке прежде, чем усесться перед "ящиком". Но в то же время он и жертва обстоятельств, которые сильнее отдельно взятого человека. Пляски Андреаса с прыжками на крышке пианино (!) в чем мать родила, не считая черной краски, которой обмазано все тело (саркастичное напоминание о его пребывании в Африке) носков на ногах и барабана на поясе - если и не смысловая, то эмоциональная (а это для Бутусова всегда важнее!) кульминация второго действия, вместившего сокращенные последние три акта пьесы. Визуально же самый эффектный эпизод - с опускающимися на проводах разнокалиберными лампочками, когда персонажи оказываются на короткий период будто среди звездных россыпей - такая кратковременная возникает иллюзия. А финал с женой, ласкающейся у ног собачкой, перед телевизором - это уже жизнь без иллюзий, как она есть.

Но как ни странно, в чисто условном, театрально-кабаретном пространстве спектакля, где намека нет на реальные исторические события менее чем столетней давности, связанные с Карлом Либкнехтом, Розой Люксембург и "Союзом Спартака", находится место и для "истории" в более привычном ее понимании, в том числе и документальной хронике с кадрами сначала послевоенного разбомбленного Берлина, затем репортажей о строительстве Берлинской стены. Пьеса "Барабаны в ночи" написана сразу после Первой мировой, Бутусов кинохроникой отсылает к Второй. Но всякий, у кого еще мозги не ссохлись или не разложились под воздействием православия, имеет в виду следующую. Полагаю, и режиссер мыслит в том же направлении, пафос его нового высказывания - не революционный, но антивоенный. И в этом смысле, забавно, свежие "Барабаны в ночи" Бутусова, как и предыдущие Баялиева, обращены не в настоящее и не в недавнее прошлое, но в ближайшее будущее, эти, как и те, забегают вперед, опережают - вероятно, на самую малость, на чуть-чуть. Последнее, что Бутусов, уже разобравшись с героями Брехта, адресует непосредственно публике - образ надвигающейся кирпичной стены: домашней, которая станет пограничной? тюремной? может, сразу расстрельной?

Короче, утром на меня наехал "каток" в "Эдипе" Туминаса, вечером "стена" в "Барабанах" Бутусова (я оба раза в первом ряду сидел) - не многовато ли за один всего день? Но примечательно, что разные, а все-таки во многом сходные по взглядам и на театр, и на человека, и на мироустройство в космических масштабах режиссеры (никакого другого постановщика Римас с такой искренней радостью не привечает в Вахтанговском, как ЮН) из разных исходных позиций, один на материале древнегреческой трагедии с мифологическим сюжетом, другой на основе написанной по горячим следам политических событий драмы двадцатого века, практически одинаково видят перспективу человека и человечества - и ближайшую, краткосрочную; и более отдаленную. Но оба - и этим они также схожи - не ограничиваются предупреждающей страшилкой. Уж на что, казалось бы, безнадежна развязка "Барабанов. " - и для конкретного персонажа, и для всего общества - а под занавес артисты (очень по-брехтовски, кстати), выйдут и перед ритуальными поклонами лихо изобразят получившее ныне широкое распространение на эстраде барабанное шоу, ироничное, заразительное, духоподъемное: чтоб сердце билось все-таки, не останавливалось! И похоже не спешит Бутусов вслед за Брехтом пригвоздить реакционера-обывателя, поспешившего укрыться от бури грозно-странной в супружеской постели, к позорному столбу, поскольку мыслит в координатах не политических, не социальных, даже не в нравственных, но космических: у него нравственный закон - над головой, а звездное небо - внутри нас.