Книжная полкаКинокритик Анна Сотникова о любимых книгах

В РУБРИКЕ «КНИЖНАЯ ПОЛКА» мы расспрашиваем журналисток, писательниц, учёных, кураторов и других героинь об их литературных предпочтениях и изданиях, которые занимают важное место в их книжном шкафу. Сегодня своими историями о любимых книгах делится кинокритик, обозреватель «Коммерсантъ Weekend» Анна Сотникова.

Анна Сотникова

кинокритик, обозреватель «Коммерсантъ Weekend»

Моя история чтения — это история вечной борьбы с хаосом. С одной стороны, книги брались от мамы. Её выбор — таинственные, чудесные, фантастические истории: артуровские легенды, Киплинг, Твен, Фенимор Купер, Толкиен, «Люди и разбойники из Кардамона». С другой — из шкафа бабушки с дедушкой. Там можно было найти детективы об отце Брауне или антологию мировой фантастики, но брать полагалось издания об истории или общем устройстве мира, а также всё, что было нужно для системного знакомства с русской классикой.

Мне было года четыре, когда мама с бабушкой, по всей видимости, решили, что я начну тормозить в развитии, если не буду каждую неделю учить наизусть хотя бы одно стихотворение. Нет, они не имели в виду Маршака, Агнию Барто или каких-нибудь котов учёных на дубах зелёных. Речь шла об «Облаке в штанах» Маяковского, «Если» Киплинга, «Скифах» и «Двенадцати» Блока. Я до сих пор знаю наизусть огромное количество поэзии, хоть и более-менее нормально начала её понимать в лучшем случае спустя лет десять после того, как она оказалась у меня в голове.

Я читала всё подряд, без разбору, в огромных количествах — мне, кажется, был важен сам факт непрерывного поглощения информации, которая громоздилась в голове беспорядочной кучей. Боюсь даже представить масштабы этой кучи, будь у меня тогда интернет. У меня были полные собрания сочинений, от Конан Дойла и Джейн Остин до Джона Голсуорси, Германа Гессе и Виктора Пелевина. «Ты же ничего не поняла», — сказала мама, когда я лет в тринадцать похвасталась, что прочла моднейший роман «Generation П». Мам, я потом перечитала — всё я тогда правильно поняла.

Этот хаос беспорядочного потребления литературы с годами только усугублялся, — в какой-то момент его стала подпитывать школьная учительница литературы, женщина, по-своему выдающаяся. Величайшими гениями, когда-либо рождёнными на свет, она считала двух человек: Михаила Лермонтова и поэта Николая Рубцова. Почему-то в качестве второго по главности столпа мировой литературы она выбрала именно автора строк «Я буду долго гнать велосипед». С Лермонтовым проще — у неё была теория, что он прилетел из космоса: «А как ещё он мог написать слова „Спит земля в сияньи голубом“?» Так я поняла, что могу в принципе принять всё, кроме поклонения идолам.

Протест привёл к формированию классического фанатского набора читающего подростка: Булгаков (писал письмо Сталину), Набоков (выпендривается), Бродский и Довлатов (эмигранты), Сартр и Камю (вообще французы), а также Чехов и Платонов (понятия не имею, чем эти провинились). Отношения с авторами из стартового набора подростка имеют свойство затягиваться надолго, — например, с Набоковым мы прошли путь от слепого обожания до вежливой неприязни, и я не могу гарантировать, что опять не передумаю. Но вот Чехова до сих пор считаю лучшим русским писателем: по-моему, он единственный, у кого есть здравый смысл.

Нельзя пообедать восемь раз в день без последствий — то же и с книгами. В моём случае горы прочитанного вылились в 600-страничный концептуальный роман-антиутопию про параллельные миры и треугольники. К тому моменту я уже перешла к обсессивно-бессистемному поглощению кино, такими же огромными порциями, какими раньше проглатывала книги. Тогда же мои интересы сместились от экзистенциальных французов и страдающих англичан куда-то в сторону Уильяма Гибсона, Рэймонда Чандлера и Джона Ле Карре, а любимым писателем я объявила Стивена Кинга. Я поняла, что все эти условные деления на высокое и низкое, идеальное и не такое идеальное — полный бред, а быть особо чувствительным к клише — всё равно что быть особо чувствительным к правилам поведения за столом.

Потом случились два колоссальных открытия. Во-первых, я внезапно врубилась в Фолкнера — так крепко, что на всю жизнь. Литература с точки зрения сторителлинга, образности и владения языком перестала быть прежней. Во-вторых, совершенно случайно — кажется, из какого-то фильма — я узнала о существовании романа под названием «Gravity’s Rainbow». Страничка в «Википедии» описывала книгу так, как будто ее написали специально для меня: запредельный уровень языка, стилистические выкрутасы, 400 сюжетных линий, история Второй мировой, политические заговоры. Лучшее, любимое, только для вас.

«Gravity’s Rainbow» выглядел как триумф интеллекта и ловкости рук — эпическое полотно, целиком связанное из рандомной информации, проза, больше похожая на математику. Мне ужасно нравился текст, но с такой степенью условности в сочетании с гиперобразностью я столкнулась впервые. Я ничего не понимала. Чтение было похоже на расшифровку — на одну страницу уходило минут сорок. Терпения не хватало, я выучила наизусть первые шесть страниц. Так прошло два года. В итоге я всё-таки его победила: в какой-то момент как будто щёлкнул какой-то переключатель и весь мир романа разложился, как пасьянс. Добро пожаловать в увлекательный мир постмодерна! В нём я нашла всё, чего мне не хватало в жизни. Например, нескольких по-настоящему выдающихся прозаиков: Делилло, Пинчон, Баллард, Гэсс, Гэддис, — все очень разные, все блестящие авторы, написавшие по меньшей мере по одному выдающемуся роману. Ещё я почти уверена, что мне в жизни очень не хватало Брета Истона Эллиса, — по крайней мере, веселее с ним точно стало.

По сравнению с тем, когда я училась в РГГУ, сейчас я вообще не читаю. С другой стороны, я только и делала, что читала без перерыва пять лет подряд, — возможно, мне полагается какой-то отпуск? Я по-прежнему живу периодами: могу не брать в руки книги несколько месяцев, а потом вдруг начать уничтожать их со скоростью две-три в неделю. Та же история с кино и сериалами. Таким образом, какое-нибудь искусство всегда всегда со мной, но вот регулярно потреблять сразу несколько видов у меня просто не получается. Последние года два я в основном читаю нон-фикшн, по большей части связанный с кино.

Ещё люблю биографии бандитов, как, впрочем, и биографии любых интересных людей. Художественная литература тоже случается, но пореже: я не читала никаких громких новинок, которые читали все, вроде «Дома листьев» или «Маленькой жизни», потому что не смогла придумать ни одной причины, зачем мне это надо. Зато могу сделать шокирующее признание: я очень люблю детективы. С огромным удовольствием прочитала несколько месяцев назад все три книги про Корморана Страйка — и мне за это даже не стыдно.

Вообще, у меня дома столько нечитаных книг, что я могу не покупать новые, наверное, ещё пару лет. Есть ощущение, что книги рано или поздно меня выселят. Ситуацию усугубляет тот факт, что я работала в издательстве «НЛО», где можно было брать книжки бесплатно, и от этого тоже, конечно, никому не легче. Не то чтобы я была каким-нибудь пропагандистом бумажных книг, но с ними как-то приятнее. Я очень люблю отвлекаться, а когда читаешь с компьютера, грех не отвлечься.

Сейчас говорят, что книжный бизнес в кризисе, потому что мы живём в эпоху визуальности и никто уже ничего не читает. Не знаю, так ли это, но меня этот вопрос беспокоит. Действительно, картинки проще смотреть, чем пытаться длительное время сконцентрироваться на тексте. Это очень заметно по медиа: большинство текстов стремится к тому, чтобы ужаться до кэпшенов, лонгриды превратились в элитарный вид искусства, а вместо рецензий мы имеем иллюстрированные списки формата «10 фильмов, в которых жарят курицу». Вместе с этим происходит и серьёзная деградация оригинальных образов — это грустно, потому что очень важно не терять способность к их формированию. Вокруг так много готовой информации, что приходится напрягаться, чтобы не разучиться думать своей головой. Всегда лучше сначала читать книгу, а потом смотреть фильм (скорее всего, правда, он уже будет вас бесить).

У Одена есть такое высказывание: «Когда человек старше двадцати, но моложе сорока заявляет по поводу искусства: „Я знаю, что мне нравится“, — на самом деле он говорит: „У меня нет собственного вкуса, но примите вкус моего культурного окружения“». Сейчас это касается не только искусства, а более-менее всего. Важно работать над собой: ничто не развивает образное мышление и не заставляет мозг работать лучше, чем чтение, — способ познания мира, свободный от готовых мнений. Есть и другая беда: мы забываем слова быстрее, чем имена случайных знакомых. За словарным запасом надо ухаживать, иначе он зачахнет. Вот уж кто точно в кризисе — так это русский язык. Давайте, пожалуйста, постараемся не делать ему ещё хуже.