Виктор ПЕТРОВ. Поэзия волшебной прозы

Великая русская проза образована слиянием многих словесных рек, одна из которых – волшебная народная сказка, изустное повествование, переданное по золотой цепочке поколений. Сегодня сказка нам дана в виде «неподвижного текста», но в устном исполнении она – театр, «маленькая поэзия» (А. Блок). Счастлив тот, кто слышал сказки в самом начале своего жизненного пути! Они сохраняются в глубине чистого сердца и даруют уже взрослому человеку ключ к чтению русской классической литературы.

Этим летом я предложил моим внучатым племянницам послушать сказку. Совершенно неожиданным был для меня их эмоциональный отказ:

- Мы не маленькие! – воскликнула первоклассница Таня.

- Да, не маленькие!! – вторила ей Аня, младшая сестрёнка.

Увидев моё расстроенное и обескураженное лицо, они всё-таки снизошли до слушания. Но когда я дошёл до самого поэтического момента, до соприкосновения реальности и невидимого мира –

«Мороз пуще затрещал и сильнее защёлкал:

- Тепло ли те, девица? Тепло ли те, красная?

- Тепло, Морозушко! Тепло, батюшко!» –

мои слушательницы со словами «Знаем, знаем! Видели мультик» убежали в свои подвижные игры.

И тут я задумался: а что же всё-таки произошло? Рассказчик я не ахти какой, но тут дело не во мне, а в сегодняшнем отношении к сказке как к простой, даже пустой забаве, к выдумке. Или на их реакцию повлияло крылатое выражение с негативной окраской: «Не рассказывай мне сказки» (не ври)? Но почему тогда я сам так волнуюсь и преображаюсь в этих «небылицах в лицах»? Сказка продолжает дело колыбельной песни, навевает «поэзии ребяческие сны», хотя, по словам проницательного поэта, «не о них хлопочут поколенья, промышленным заботам преданы» (Е.А. Баратынский). И если к ней слабеет интерес, то это означает приземление самой поэзии до уровня развлекательного действа. И вот поразительно, дети этому сопротивляются! Почувствовав моё недоумение, девочки сами стали рассказывать мне сказки, начиная с разыгрывания в лицах знаменитого «Колобка». И всё это не по книге, а по памяти, с поразительной бессознательной точностью.

Но при чём тут поэзия, когда сказки внешне – вполне прозаические повествования? Лет триста тому назад подобный вопрос был бы просто-напросто нелеп. Тогда любое художественное произведение обозначали словом «поэзия». Но ныне проведена устойчивая стилевая граница: «поэзия – это стихотворные художественные произведения, в отличие от художественной прозы», а следовательно, проза «противоположна поэзии (и стиху)» (А.П. Квятковский). Именно это толкование принято в наши дни обыденным читательским сознанием, причем проза воспринимается как нечто адекватное действительности, а стихи – индивидуальный вымысел. Проза и поэзия стали двумя типами искусства художественного слова, и это один из плодов «искушения» эпохи Просвещения. Главным атрибутом волшебной сказки фольклористами принято считать «поэтический вымысел». Одним выражением подрывается доверие и к поэзии и к волшебной сказке! Они становятся выразителями «несуществующего мира», а посему как бы и несущественными. И сказка стала отодвигаться от серьёзного чтения, что проникло в нашу школу, в головы родителей, а значит, и детей. Но в сказках, как и в древнерусской книжности, сохранена первоначальная неразделённость поэзии и прозы, что не только не умаляет, но даже усиливает её воздействие на слушателя и читателя. Сказка докнижна, долитературна, устная речь имеет иную, так сказать, волновую, душевно-голосовую природу. Её необходимо не просто чувствовать, но и понимать её особую художественность. И нам совершенно не важно, что она передавалась через поколения людьми без литературного, а то и просто школьного образования, что, зародившись в языческие времена, стала христианкой в православии, не изменяя своей первоначальной глубине. И как же она обильно, росисто пала на книжную словесность! Какая была бы беда, задержись фольклористы в своей подвижнической работе на одно-два столетия! И уже не духовным, а просто доходным делом обернулась бы отечественная литература.

Живая традиция устной волшебной прозы дожила в блеске и красоте до времени расцвета русской классической литературы, чего не случилось у западноевропейских народов, загубивших свои «преданья старины глубокой» преждевременным книгопечатанием и пренебрежением к традиционному устному слову. Древние речения, слава Богу, у нас и поныне питают родную словесность. В сказках всех русских народов, изустно дошедших до ХХI века, мерцают тысячелетия переливчатого потока отечественной речи. А в нашем народе тесно соседствует множество двуязычных этносов, обогащающих друг друга.

По утверждению Ф.М. Достоевского «искусство всегда современно и действительно, никогда не существовало иначе и, главное, не может иначе существовать». Поэзия проявляет себя в обострённой художественности. Так необычно, узорчато в обыденной жизни если и говорят, то чрезвычайно редко, а воспринимается людьми такая речь, как правило, «во дни торжеств и бед народных» (М.Ю. Лермонтов). В противном случае от неё отворачиваются, как от чего-то чрезмерного, утрированного, не естественного и не уместного. Поэзия – не фантазия индивидуума, не изобретение литератора, она не развлекательна, но проницательна и спасительна, поскольку разверзает глубинные, ядерные свойства природы родного языка. Уметь извлекать из сказочного слова поэзию высоко ценил Михаил Пришвин: «Сказка – это созидательная сила мечты. Большим писателем называется тот, кто сумел поселить уверенность в неиспорченности жизни – в реальность сказки». Иван Бунин сравнивал прозу с необъятной водой океана, которую оживляют острова поэзии. Всё его творчество – романы, стихи, рассказы – тому подтверждение. Вот к этим «островам», к архипелагу поэзии волшебной устной народной прозы мы и направимся. В долгую дорогу возьмём как напутствие слова Александра Блока: «не надо называть поэзией то, что зовётся иначе».

Определить поэзию, как высшее проявление языка, невозможно, подобно тому, как высшее проявление человеческой жизни – любовь – не поддаётся научному определению. Просто не из чего строить дефиниции. Поэзия угадывается сердцем, волнением крови, дрожью тела. Она некая духовная константа человечества, связанная с жизнью и процветанием языка-народа. Корни русской сказочной поэзии уходят в доэтнические пласты единого индоевропейского праязыка, что делает её общемировым явлением. Язык сказок богат устойчивыми поэтическими выражениями. В литературном творчестве шаблоны недопустимы, а в народном они являются признаком безымянной поэзии: «репка сладка, репка крепка, не вырвется»; «на избе верх шатается»; «вороны летят да кричат: «синь кафтан, синь кафтан!» Я подумал: «скинь кафтан». Взял и скинул»; «ударился оземь, обернулся добрым молодцем»; «к вечеру домой ворочается, под ним добрый конь спотыкается»; «ворон брызнул мёртвою водою – тело срослось, съединилось; сокол брызнул живой водою – Иван-царевич вздрогнул, встал и говорит: Ах как я долго спал!», «бурко бежит – только земля дрожит, из очей пламя пышет, а из ноздрей дым столбом»; «все на одно лицо, волос в волос, голос в голос и одёжей равны»; «утро вечера мудренее»; «едет далёким далеко, высоким высоко»; «луг зелёный, травы шёлковы»; «леса дремучие, грязи вязучие»; «цвет лазоревый» и прочее. Созданные поэтами в мгновения вдохновения, поэтические созвучия становятся достоянием общины, народа и передаются талантливыми исполнителями как своё, родное. Язык поэзии волшебной прозы определился в веках, превратился в древний, подобно латыни, но приобрёл силу классического, вечно мёртвого и живого языка. В нём «по сказанному, как по писанному», слова поставлены просторно. Но в то же время устная сказочная речь не распадается, она стилистически едина, логична, архитектонична, а посему легко запоминается. Как говорится: просторно слову – тесно чувству.

Принято считать, что ритм поэтической речи создаётся зримым и слышимым делением на стихи. Но это лишь внешний и совершенно не обязательный признак. Поэзия узнаётся по общему возвышенному тону, по пронзительности душевного излучения, привязанности слов не к сиюминутному текущему времени, а к вечности, по крайней мере, к многовековому полю родной речи. Форма поэтической речи может быть и стиховой, если ей так удобней, и вовсе не стиховой, а ритм её – сродни биению взволнованного сердца, преобразующего звуки в словесную музыку души. В свободной, устной передаче поэтических произведений чудеса происходят и с ритмическим, и с синтаксическим строением речи, преобразуется атомарная структура звука, создаются ранее не бытовавшие в языке тончайшие оттенки и сдвиги художественного смысла, обогащающие устойчивые словесные формулы, и так далее. И речь идёт не только об эстетической функции языка, хотя красота поэзии спасает мир души человека, не только о максимальной организованности, выразительно-смысловой значимости каждого звука, буквы, слова, неожиданного сочетания двух или более слов. Речь пойдёт, прежде всего, о волшебной силе мёртвой и живой воды словесности, о логическом сращивании слов повествовательной прозой и оживлении их, одухотворении поэзией. Так происходит рождение единого и неповторимого тела и духа волшебной сказки. Проза без поэзии (в художественном плане) – мертва, она лишается волшебства. Всемирное поэтическое тяготение сближает и удерживает в равновесии гармонии далёкие, как звёзды, слова, переносит признаки с предмета на другой предмет и по сходству (метафора) и по смежности (метонимия), творит Вселенную человеческой речи, придаёт ей фенологическую, космическую организацию.

Нет в мире народа-языка, который не создал бы своей устной словесности – колыбельной песни, сказок-мифов о животных, волшебных сказок, эпических произведений, лирических песен. Все жанры фольклора генетически связаны друг с другом, едины. И не только их персонажи перекликаются, не только речевые обороты, счастливо найденные поэтами сочетания слов их объединяют. Все они согласно воздействуют на душу человека, становясь действенными оберегами. Там, где эти духовные провода обрывались, людям оставалось лишь подключаться к энергетическому потоку других народов. Разрыв на языковой линии смертельно опасен. Бережно, просто и удивительно, шаг за шагом тысячелетиями вводили народившегося человека в реку поэзии языка. Сначала по лубяному бережку колыбели, затем по мелководью (потешки, считалки, дразнилки, загадки), потом постепенно направляли в глубину по живот, по сердце, по ум (пословицы, сказки, былины, сказания) и уже после всего этого учили плавать самостоятельно (народные песни). Лишь немногие из сказочников, наделённые даром слова и особой судьбой, становились поэтами, творцами и обновителями фольклора. Имена их затерялись в веках, но дела остались в поэзии языка.

Сказки о животных, которые часто определяют как «басни в прозе», ныне, как всё лучшее, ушли в детскую аудиторию. На самом деле этот один из древнейших жанров фольклора создавался для всей первобытной общины и нёс духовно-мифологическую, мировоззренческую нагрузку. Эти по-детски непритязательные сказки завораживают своей игровой многогранностью, свободно переходя в песенные строфемы, производя ритмические пассажи, радуя рифмой и каламбурами: «муха-горюха», «мышка-норушка», «горностаюшко-чирикалюшко», «заюшко-попытаюшко, на горе-увёртыш», «ящерка-шерошерочка», «волк из-за кустов хватыш», «медведь тяпыш-ляпыш всем подгнетыш… вас давиш!», «коза рьяная, за бока драная» и прочее. Именно эти сказки являются словесным мостиком от колыбельной песни к собственно сказочному волшебному повествованию. Сказки о животных окутаны довольно разряжённой, но в определённые моменты сгущающейся атмосферой поэзии. Из художественно-изобразительных средств в них наиболее часто встречается кумуляция, парадоксально-логическое сцепление звеньев (строк, строф): « Река-река, дай воды – певунок подавился на тутовой горушке гороховым зёрнышком». Такой текст легко ложится на эмоциональную память, что является одним из признаков поэтического произведения. Примером может служить сказка «Колобок». В самом имени её героя звучит непомерная древность – Коло-бок. В древнеславянском языке «коло» - это круг, в том числе и круг солнца. Освещённое солнцем свободное место – околица; кол (греческое «гномон») – центральная деталь солнечных часов; древний скифский царь, по Геродоту, – Коло-ксай, то есть Царь-солнце и прочее. Обратимся к содержанию сказки. Вот наступает утро, Колобок-солнце испечён. Он сидит на подоконнике, весь сияет и лучится. Начинается его последовательное движение по неизменной траектории. Набежало облачко – косой зайчик, не повредило Колобку, сгустилась тучка – серый волк, насела грозовая туча – медведь, а Колобок катится дальше. Но вот настал рыжий закат, глухой вечер. Это лиса, от неё, хитрой, не уйти, не спасает и песенка-заклинание: