Хлесткие четверостишия – “гарики” Игоря Губермана в закладки 234

Игорь Губерман известен своими ироничными и очень точными четверостишиями, которые в шутку называют “гариками”. В них невероятно метко и коротко отражаются реалии нашей жизни – радости и печали, успехи и неудачи. Удивительно, как автору удается передать смысл и суть событий и переживаний всего в четырех коротких строчках.

Смотрясь весьма солидно и серьезно под сенью философского фасада, мы вертим полушариями мозга, а мыслим — полушариями зада.

Бывает — проснешься, как птица, крылатой пружиной на взводе, и хочется жить и трудиться; но к завтраку это проходит.

Учусь терпеть, учусь терять и при любой житейской стуже учусь, присвистнув, повторять: плевать, не сделалось бы хуже.

Вовлекаясь во множество дел, не мечись, как по джунглям ботаник, не горюй, что не всюду успел, – может, ты опоздал на «Титаник».

Пришел я к горестному мнению от наблюдений долгих лет: вся сволочь склонна к единению, а все порядочные — нет.

Обманчив женский внешний вид, поскольку в нежной плоти хрупкой натура женская таит единство арфы с мясорубкой.

Я живу, постоянно краснея за упадок ума и морали: раньше врали гораздо честнее и намного изящнее крали.

Я женских слов люблю родник и женских мыслей хороводы, поскольку мы умны от книг, а бабы — прямо от природы.

Когда нас учит жизни кто-то, я весь немею; житейский опыт идиота я сам имею.

Крайне просто природа сама разбирается в нашей типичности: чем у личности больше ума, тем печальней судьба этой личности.

Во мне то булькает кипение, то прямо в порох брызжет искра; пошли мне, Господи, терпение, но только очень, очень быстро.

Бывают лампы в сотни ватт, но свет их резок и увечен, а кто слегка мудаковат, порой на редкость человечен.

Не в силах жить я коллективно: по воле тягостного рока мне с идиотами — противно, а среди умных — одиноко.

Когда мы раздражаемся и злы, обижены, по сути, мы на то, что внутренние личные узлы снаружи не развяжет нам никто.

Умей дождаться. Жалобой и плачем не сетуй на задержку непогоды: когда судьба беременна удачей, опасны преждевременные роды.

Будущее вкус не портит мне, мне дрожать за будущее лень; думать каждый день о черном дне – значит делать черным каждый день.

Я никак не пойму, отчего так я к женщинам пагубно слаб; может быть, из ребра моего было сделано несколько баб?

Любую можно кашу мировую затеять с молодежью горлопанской, которая Вторую мировую уже немного путает с Троянской.

Ум полон гибкости и хамства, когда он с совестью в борьбе, мы никому не лжем так часто и так удачно, как себе.

Есть в каждой нравственной системе идея, общая для всех: нельзя и с теми быть, и с теми, не предавая тех и тех.

Чтоб выжить и прожить на этом свете, пока земля не свихнута с оси, держи себя на тройственном запрете: не бойся, не надейся, не проси.

Душа порой бывает так задета, что можно только выть или орать; я плюнул бы в ранимого эстета, но зеркало придется вытирать.

Когда устал и жить не хочешь, полезно вспомнить в гневе белом, что есть такие дни и ночи, что жизнь оправдывают в целом.

На собственном горбу и на чужом я вынянчил понятие простое: бессмысленно идти на танк с ножом, но если очень хочется, то стоит.

В цветном разноголосом хороводе, в мелькании различий и примет есть люди, от которых свет исходит, и люди, поглощающие свет.

Жить, покоем дорожа, — пресно, тускло, простоквашно; чтоб душа была свежа, надо делать то, что страшно.

Вчера я бежал запломбировать зуб, и смех меня брал на бегу: всю жизнь я таскаю мой будущий труп и рьяно его берегу.

В наш век искусственного меха и нефтью пахнущей икры нет ничего дороже смеха, любви, печали и игры.

Вся наша склонность к оптимизму – от неспособности представить, какого рода завтра клизму судьба решила нам поставить.

Есть личности — святая простота играет их поступки, как по нотам, наивность — превосходная черта, присущая творцам и идиотам.

Всего слабей усваивают люди, взаимным обучаясь отношениям, что слишком залезать в чужие судьбы возможно лишь по личным приглашениям.

Поездил я по разным странам, печаль моя, как мир, стара: какой подлец везде над краном повесил зеркало с утра?

Мы сохранили всю дремучесть былых российских поколений, но к ним прибавили пахучесть своих духовных выделений.

Текут рекой за ратью рать, чтобы уткнуться в землю лицами; как это глупо — умирать за чей-то гонор и амбиции.

За то люблю я разгильдяев, блаженных духом, как тюлень, что нет меж ними негодяев и делать пакости им лень.

Увы, но я не деликатен и вечно с наглостью циничной интересуюсь формой пятен на нимбах святости различной.

Слой человека в нас чуть-чуть наслоен зыбко и тревожно, легко в скотину нас вернуть, поднять обратно очень сложно.

Ворует власть, ворует челядь, вор любит вора укорять; в Россию можно смело верить, но ей опасно доверять.

Мужик тугим узлом совьется, но, если пламя в нем клокочет, всегда от женщины добьется того, что женщина захочет.

Мне моя брезгливость дорога, мной руководящая давно: даже чтобы плюнуть во врага, я не набираю в рот говно.

Любил я книги, выпивку и женщин И большего у бога не просил. Теперь азарт мой возрастом уменьшен, Теперь уже на книги нету сил.

Живя в загадочной отчизне из ночи в день десятки лет, мы пьем за русский образ жизни, где образ есть, а жизни нет.

Вожди России свой народ во имя чести и морали опять зовут идти вперед, а где перед, опять соврали.

Вся история нам говорит, что Господь неустанно творит: каждый год появляется гнида неизвестного ранее вида.

Нам непонятность ненавистна в рулетке радостей и бед. Мы даже в смерти ищем смысла, хотя его и в жизни нет.

Когда, глотая кровь и зубы, мне доведется покачнуться, я вас прошу, глаза и губы, не подвести и улыбнуться.