Ванни Бьянкони. "Избранное. Тот, кто есть ты" (2017)

Из аннотации: Ванни Бьянкони (род. 1977) – один из наиболее ярких молодых поэтов Швейцарии, основатель и редактор литературно-переводческого журнала Specimen (https://www.facebook.com/specimen.press/), плодовитый переводчик англоязычной поэзии и прозы. Творчество Бьянкони за последнее десятилетие получило широкую известность не только на родине, но и в других странах Европы. В фокусе его художнического взгляда – внутренний мир человека нашего времени, отмеченного как глобализацией и небывалым ростом человеческой мобильности, так и ожесточенными столкновениями культур, религий, национальных ментальностей. В пристальном психологическом самоанализе поэт связывает коллизии собственной судьбы, других личных судеб с явлениями и событиями истории современности.

Разломы, проходящие по обществам, семьям, человеческим отношениям, отдельным душам поэт решается пережить и осмыслить вместе с миллионами добровольных и вынужденных скитальцев, с которыми чувствует общность. Он остро сочувствует жертвам войны и террора, близко принимая к сердцу любые человеческие трагедии, в том числе происходящие в тысячах километров от Европы. Видя себя гражданином мира, Ванни Бьянкони в то же время остается соединен крепкими нитями воспоминаний, привязанностей, семейных традиций с родными приальпийскими склонами. Взволнованное и сильное чувство к домашнему миру, сочетающее нежность любви и горечь отторжения, всегда сквозит в его текстах.

Книга вышла при финансовой поддержке Швейцарского совета по культуре «Pro Helvetia» и Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Из поэмы «Город вне осады», посвященной событиям Югославских войн

<…> От моста он ведет к себе домой, пешком,почти так далеко от центра, как был ядалек от этой и от всяких войн – до моста,до искореженных и рухнувших домов,до брешей – в стенах и у него в плече:зажив, они лишь ноют на погоду.Я, кажется, еще не видел рек, как эта,что, изменяя направленье то и дело,в каждом течении меняет имена,и христианских домиков, что по-арабскиспускаются террасами, и этих малыхуютных площадей, и их листвы. Быть может,когда бы не был восстановлен, не казалсяуютным, мирным, будто бы родным,здесь каждый уголок, не будь войнаотдалена двенадцатью годами,я б еще меньше смог понять, как восстает,злоумышляет на себя, как убиваетсебя от века человечество; слова,сказать по правде, от реальности не отделимы,как отделимы имена на карте;и если он сказал: «безумьем быловсе что творилось здесь», – сильнее это,чем ненависть, которую войнамогла бы угнездить в его плече,в тех ранах, что так ноют на погоду.

А вот стрелок его самоубийствомпокончил жизнь – кто знает, почему.

И с ним, и с этими разбитыми домами,все, что я слышал о войне, вдруг ожиломежду заботливо подлатанных дворов,проникло в них, как рак охватывает тело –то изменение, что в силах ты представить;но что случиться может с человекомв непредставимом изменении к войне?То же, что и всегда. Мне страшноприблизиться к Сараеву.Холмы и горы, зеленая река, и всюдуторчат стога накошенного сена,как груди старые, что готовы сновадать молоко: исламский Оберланд,под здешним Цюрихом, уверен,что сам себя переживет? Сараево,где осторожен, как бинты, цемент,где ничего не собирают для борьбы,ни для прогресса, но одна забота:чтоб груди города вновь матерей училидавать своим младенцам молоко.

Залы Национальной библиотеки,некогда ратуши, прорезаны лучами света,сочащегося сквозь пустые окна,что досками, как ставнями, забиты;здесь чисто убрано, хотя давно сюданикто не входит, пыль и птичьи перьязаметены в углы; вот здесь играл оркестрс Зубином Мехтой посреди осады,здесь сохранялись книги, вплоть до древних,истории воинственной боснийской, здесь огоньвзметнулся над смятением, с которымпытались обуздать ее поток,извилистый, как Дрина, разделеннаямежду племен и вер. Мы здесь, внутри,по милости охранника, здоровяка,с застенчивыми мягкими глазами,что, сделав исключение из правил,без лишних слов впустил нас, прикоснувшиськ руке моей, прежде чем я взошелпо хлипким лестницам – как будто в утешенье.

И тот же жест – в кладбищенских воротах,и тот же жест – входя в Музей осады.Я здесь увидел черный портсигаро отложенною парой сигарет,а там – тысячи столбиков беленых,стоящих парами – один для Бога,другой – чтоб крепко сжал его рукойтот, кто домой вернется из Гааги.

А на обочине дороги среди гор,крутя на вертеле, готовят поросенкаи женщина, глядя в сторону долины,кричит с неистовою жалобою, икак будто бы смеясь, в потоке думы,ее годами заметавшей, как песок…

В войну здесь так, как будто нет войны,в дни мира – будто война вот-вот нагрянет;народ, из самых острожных на земле,он вечно вынужден искать слова ответана вечный же вопрос: какое имядать в землю каждому упавшему зерну…