Виктор Соснора. «Хутор потерянный»

Он сидит на кресте (ворон — тот, крест — не тот). Это радио-крест, изоляторо-столб.

(С кем пустился в прятки ворон — демон ПРАВДЫ?)

Посмотрел ворон вверх (ворон — тот, воздух — нет).

Усмехается месть? Любопытствует лоб ? (С кем скиталась дума, ворон — демон ДУХА?)

Ни суда, ни стыда

(ворон — тот, время — тут!). Если есть я себе, дай мне смерти в судьбе. (С кем мне клясться в космос, ворон-демон-ГОЛОС?)

Жестом жонглера отбрось одеяло. Как хорошо: Ева твоя в целомудренных травках волос. Хочешь, целуй ей лицо проспиртованными устами, хочешь — вышвырни вон и свисти, соловей одинокий.

Сеть занавески чуть светится и сигарета сверкает. Утро и труд.

Хуже проснуться, комната в капельках солнца. Как по утрам, осмотреться окрест — кто там справа? И обнаружить, что справа лежит Чингиз-хан. Без восклицательных знаков! Просто — проснулся, что-то мурлыкает сам по себе, шестнадцать косиц

то ли завязывает в узелок, то ли распускает, желтый живот (неудивительно, желтая раса), ниже — фигура, которая украшает мужчин (отчаиваться не надо, ведь у тебя тоже — фигура). — Знаешь, кто я? — воскликнул он.

Знал я. — Я знаю, — хотел я сказать, но зевнул. — А, ты молчишь, и уста в судорогах от страха! Не от страха, — зевал. — Думаешь, чудеса?

Вчера выступал. Были люстры Концертного зала. Множество лиц — фруктовых в малиновых креслах, ушки для слушанья. Аплодисменты. (Рифмы я произносил о любви и о боли.)

Вот и записка из зала: «НЕ ПОДУМАЙТЕ ЧЕГО ПЛОХОГО. ЖДУ ВАС У ЗЕРКАЛА, ЕВА».

Этот чудесник, — фигура болтается, как поплавок. — На, завернись, — я бросил халат. — Только не хохочи, —

предупредил я. — Я с предрассудками и не люблю, когда по утрам всякая сволочь хохочет. — Хочешь кумыса? — Пусть пива. Но на полу уже появились кувшины кумыса. Пена прелестной расцветки, как мыльные пузыри.

— Выпьем с утра! — воскликнул он на одеяле, в халате. Что оставалось? Я опустился в кресло, с кувшином, в трусах. — Ну, как жизнь? — вопросил я с ненавистью, — как здоровье? — Гол, как монгол, — распахнулся. — Как в энциклопедии

желт. И у тебя, — он оживился, — морда не без желтизны. Глазки припухли. — Утром желтеет с похмелья русская раса. Пухнет чуть-чуть. — Если ваше похмелье будет длиться века, вы пожелтеете сплошь. Знай, что рожденный с кувшином кумыса

не пьет по утрам из обкусанной кружки пиво. Ужас! Узрел я у зеркала двадцать дев. Девы двуноги, кудри у них — как фонтаны! Все с записными книжками (ах, автограф!). Все красномясы. В одежде. Было, все было: проснешься в испарине, шаришь, дрожащий, шнурки-башмаки,

ужас — в ушах, молнией — к лифту, весь исцарапан, весь лихорадка, будто сражался всю ночь со скалой! (Знаем, все знаем, но даже в душе

я не сторонник сексуальных революций.) Ева стояла одна. с яблоком. Обнажена. Но не об этом. Пред взором моим стояло и по три и. тоже обнажены. Перевидал я достаточно этих. ню. Если же начистоту: все сейчас ходят так в СССР. Но — с яблоком.

Ева! Волосы — розы, склянки-коленки, радость ресниц, твой треугольник страсти — занятный, весь в травинках. И — с яблоком! Грешным своим языком я сказал: — Сей плод — девиз грехопаденья. Вы девственница?

В кои-то веки тебя ожидают у зеркала, жарко жалея, или коленку подсовывают, чтобы трогал, вот и хватаешь, влюбленный, эту Еву с косицей (грудь — виноградна!) а поутру получается: справа лежит Чингиз-хан. Бок о бок, тоже с косицами, но. в том-то и дело. Что тебе здесь, мой монгол?

Мне нужно меньше, чем человеку. Где Ева? Он: — Вдумайся, дурень: уснул ты, или проснулся, не все ли тебе одинаково, — с Евой ли, сам ли с собой, с Чингиз-ханом? Даже последнее, я бы сказал, перспективней (в историческом смысле),

вот просыпаются два, нету претензий: вопросы-ответы. Уже обсуждая абсурды тринадцатого века да царства двадцатого, — театры террора, — я, телепатически, что ли, а может, взаправду — желтел.

Я, за решеткой вскормленный (темница, клоповник!) Ох и орел в неволе, юный, как Ной! В иго играли вы, вурдалак, теперь я — ваше иго. С миской кумыса смотрим в окно (окаянство!) А за окном — заокеанье, зов! Улей наш утренний, не умоляй — «улетим!»

Или — давай! Но куда? Тюрьмы фруктового яда. Пчелам с орлами не быть в небесах (жало — и клюв?!) Не улыбаться нам на балах, не для нас глобус любви, если душа — пропасть предательств, лицо — ненависти клеймо.

Да! Ну давай! С этих утренних улиц, толп лилипутов, тритонов труда, пусть им — невроз ноября, месса мая, бедный товарищ! — кровавую пищу клюем.

Правда же, — пропадом!

Воздух взнуздаем и, как говорится, — день занимался. В каплях притворствовал Петербург. Замахаем крылами волос! —

Вот венец, Ванька Каин! Я — автор комических книг, вор, поэт, полицейский, — в общем, отрок Отчизны.

О великий, могучий, правдивый, свободный. заик. Отучили.

Музицирует время. Я — Маленький с буквы большой. Что мои зайцезвуки — на цезарь-скрижали! Фраза: «Гости съезжались на дачу». Киваю башкой:

Простаков, Хлестаков, Смердяков да Обломов, т. п. — татарва да пся крев, жидовня да чухонцы. Слава Вам, кино-Конь! Пульт Петра, сталь-столица — теперь! Что ж ты хочешь?

Ремонтируя душу, как овчарню храня от волчат,

Суздаль — от Чингиз-хана, Плесков — от венчанья, как от веча — Новград, как от чуда — Москву. Отвечай! Отвечаю:

— Это самопародия. Ах, извините, люблю

эволюцию литер «О»-«ЧА». Как бикфордов-свеча нагораю. Пальцы в клавиши, как окурки вдавлю. Не играю.

Чьей цепью Царьграда? — лишь ключник с ключами… Тогда еще! Был нам незнаем Монгол. (Кончак — чепуха, подсчитали и хана.) Но — блуд, окаянство, обман, алкоголь, — до звезд Византийства. Но не было Хама. Все было, — клянусь. Мы безусцы — юнцы

трудновоспитуемые (или — руссы!) не в меру мерзавцы, пусть не мудрецы, (о темен сей терем!) но только — не трусы. Ну, ночь-поножовщина Новград-моста, но равенство-радость! но молота удаль! Ну Марфа Посадница — но не Москва!

Ну, грех Годунова — но не Иуда. Кто жил здесь в железе? Маэстро? Адъюнкт? Не Лютер ли? (Ландыши яблонь!) и — тот ли? Дом — день одиночеств, как аист в аду, мутант в шлемофоне Барклая де Толли. Чей жил из желез? Чей тевтон изменял

Ледовым побоищем? Глас — троекратно. Чей колокол — клюква. Чей аз — из меня? Так узнику Эльбы — три крапа, три карты. Читатель стихов! Если дух твой так худ (невеста, невроз, геморрой, нищета ли)

читай троеточье: потерян мой хут. Дом — день одиночеств (что ночь — не считаю!) Лжедмитрий фонтанов! «Лже» — значится — лгать, не лгал бы — была бы твоя Московия.

Но свадьбы — не судьбы. И, помнится, тать тогда еще, в молодости моросила. Так век пятерчат — не треперст. Перестань! Тут минула молодость. И не могли мы. Оплакан опилками. О просто так — венчанье второе у Мнишек Марины! Писатель стихов! Я — писатель? О тень

азов алфавита, — ах арфа в партере! Не я, не писал, не пишу, — дребедень! Читай одноточье: мой хутор — потеря. О как оболванен, о-пять обнесен, как зек на закате картофельной хунты. Наш кладезь — на ключик! А саун — овсом!

Ах, глупость! кому он без нас, этот хутор? Нас, деторожденных без тыла-отца, (растлители в рясах, целители ложью!) Вот ходит, как дохлая вобла — овца. Истерика детства: где Белая Лошадь? Вот бабочка в бане. Да будь ты! Очнись! (О жить — целовать тебя всеми губами!)

На лыжном трамплине — паук-альпинист. Булавка была бы — найдется гербарий. Чей праздник здесь жил, волосами звеня? Чьи флейты мистерий? Чьи магий мантильи. Меня не любили — болели меня. (Чье сердце столиц?). и, естественно — мстили.

Дай зеркало, друг! Дай стекляшку (где сталь?) О мим-монголоид! С сумою семантик! Я плачу. Смеюсь. Я достаточно стар, чтоб с крысами в креслах читая смеяться. Что глуп ли глагол, искренность или грим, писатель — не я, я — лишь я и простите. Вам все объяснят феминетчицы рифм

и прозы писатели: презервативы. «Кайфуют» мой хутор они, близнецы. Сюда бы дракона. Но за неименьем жевали шашлык три-четыре овцы, закатные пчелы летали, как змеи. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Опять «о поэзии». Не соловьи.

Не путаники. Неспроста получилось. ДУХ СВЯТЫЙ ЗДЕСЬ ЖИЛ. Я ПИШУ ДЛЯ СЕМИ, А КТО ЭТИ СЕМЬ — я потом перечислю.