Напрасно ли была отдана Москва на разграбление французам?

— Если военной точкой зрения считать нанесение как можно большего урона противнику, то смысл защищать Москву, конечно, был. Кремль можно было использовать как цитадель, в каменных усадьбах, монастырях и церквях сделать опорные пункты – думаю, французы после Бородина впали бы в истерику, увидев, что их еще и в Москве ждет бой.

Но, с другой стороны, это нам из нашего прекрасного далека видится, какой бы это мог быть прекрасный подвиг. А тот же Кутузов отлично знал, что от 2-й армии почти никого не осталось, а 1-я армия изнурена. Только перед самой Москвой посчитали, сколько солдат осталось в строю. Получилось около 60 тысяч. Запереться с ними в Москве – и что? Другой армии у России не было. Были еще Чичагов и Тормасов – но далеко. Наполеон вполне мог оставить у города относительно небольшой корпус и с остальными войсками двинуться куда угодно, хоть на Петербург – а на пути у него не было бы почти никого. То есть еще неизвестно, чем бы эта оборона могла кончиться.

— Все-таки люди Ростопчина подожгли Москву, или и пьяные солдаты тоже поучаствовали?

— Я здесь особого открытия не сделаю – было и то, и то. Еще на подходе к Москве в русской армии было настроение – Москву сжечь. Генерал Михайла Воронцов в воспоминаниях по поводу того, кто сжег Москву, писал: «Я ничего не буду говорить о том, как это могло случиться, скажу только, что, когда под Смоленском мы соединились с Первой армией, мы слушали о твердой решимости сжечь Москву, нежели оставить ее, изобилующую всевозможными запасами, неприятелю, и все внимали этому с восторженностью и ликованием».

Ростопчин в августе писал Багратиону: «Когда бы случилось, чтобы вы отступили к Вязьме, тогда я примусь за отправление всех государственных вещей и дам на волю каждого убираться, а народ здешний, по верности государю и любви к отечеству, решительно умрет у стен московских, а если Бог ему не поможет в его благом предприятии, то, следуя русскому правилу: не доставайся злодею – обрати город в пепел».

Денис Давыдов вспоминал: «Граф Ростопчин на Поклонной горе, увидав возвращающегося с рекогносцировки Ермолова, сказал ему: «Алексей Петрович, зачем усиливаетесь вы убеждать князя защищать Москву, из которой уже все вывезено; лишь только вы ее оставите, она, по моему распоряжению, запылает позади вас».

То есть сама по себе идея – гори все синим пламенем! – была в головах у многих, если не у всех. Надо учитывать, что война имеет свою психологию. То, что человеку в мирной жизни кажется невероятным, для человека, находящегося какое-то время в условиях войны, – дело плевое. Отступая, армия жгла деревни. Уходя из Смоленска, сожгли то, что в нем еще не сгорело. И пожарные трубы были увезены из Москвы по приказу Ростопчина. Так что все было задумано и сделано им самим. Он, правда, очень скоро струхнул от величия своего подвига и, чтобы хоть как-то пострадать от пожара самому, сжег свое поместье Вороново, хотя мог бы этого уже и не делать.

— Население Москвы на тот момент составляло примерно 200 тысяч человек. Из них все же несколько тысяч в городе остались. Армия, которая вошла в город, была сопоставима с населением города? И таким образом как бы заместила собой граждан?

— В Москве перед нашествием жили около 300 тысяч человек. Армия Наполеона составляла около 100 тысяч человек. То есть, если бы была поставлена цель поддерживать город в порядке, это можно было бы сделать. Но французами овладела растерянность. Все же пустых городов им видеть не доводилось. В прежних столицах их встречали балы. К тому же пожары начались сразу — вечером в день вступления французов в Москву. Сержант Бургонь в воспоминаниях написал, что они едва успели вселиться в дом, выбранный ими для постоя (нынешнее здание мэрии Москвы), как неподалеку (в районе нынешней Госдумы) загорелось. Они пошли тушить и спустя некоторое время увидели, что уже не смогут вернуться назад прежним путем. То есть начался хаос. Повальный грабеж. Слишком много народа отправлялось в этот поход за добычей, чтобы это можно было остановить одним приказом, пусть даже это приказ Наполеона. В этой ситуации первичной задачей было восстановление порядка, а не замещение населения. Ну и что значит – заместить граждан? Невозможно назначить часть солдат булочниками, часть – лавочниками, часть – кухарками, часть — садовниками. Армия живет по другим правилам.

— Куда убежало население Москвы? Многое ли удалось вывезти?

— К моменту прихода французов в городе оставались около 30 тысяч человек. Уезжать люди начали еще с июля. Уезжали в окрестные губернии – Ярославль, Тамбов и прочие. Что-то удалось вывезти, что-то нет. Богачи оставляли в своих домах прислугу с записками к французам с просьбой соблюдать какой-никакой порядок. Если бы пребывание французов в Москве шло по европейским правилам, то хозяева по возвращении могли бы ограничиться только генеральной уборкой в доме. Но, так как правила были русские, многим пришлось строиться заново.

— Насколько справедливы слова про разграбление города?

— Город был разграблен, это исторический факт. А что еще можно ожидать? Очень многие в армию Наполеона именно за этим, за военной добычей, и шли. Никакого особого просвещения на кончиках своих штыков Великая Армия нам не несла. Она как минимум наполовину состояла из самого разного сброда и отребья. Поэтому, как только выяснилось, что поход будет не так прост, они начали разбегаться во все стороны.

И вот этот народ вступает в большой богатый и пустой город… Естественно, грабили все и всё. Анри Бейль, будущий писатель Стендаль, участвовавший в Русском походе, в письме описывает «громадную пирамиду из мебели и фортепиан», которую он видел на окраине Москвы. Гвардеец Бургонь описывает, как он и его товарищи в первый вечер разоделись в разные костюмы – кто турком, кто татарином, кто что украл. Дорогое оружие и дорогое вино – вот что составляло первый интерес солдат.

В церквях срывали золотые оклады с икон, кресты, золото и серебро переплавляли. Грабили и русские – крестьяне подмосковных сел возами вывозили оставленные в казначействе медные монеты, которые у французов не пользовались спросом. Огромное количество ценностей сменило хозяев, и не все ценности попали к французам. После ухода французов вопрос «перемещенных ценностей» стоял очень остро. И, чтобы те москвичи, которых ограбили, не перерезали тех, кто грабил, и наоборот, Ростопчин постановил торговать «перемещенными ценностями» на рынке возле Сухаревой башни, а если кто узнал свою вещь, то требовать возврата не имеет права. И, как только о последнем положении узнали в Москве, рынок тут же забился торговцами и разным барахлом.

— Удивляет отсрочка, о которой договорился с Мюратом Милорадович, чтобы французские войска дали время для выхода из Москвы остаткам армии и обозам. Неужели так тогда было принято?

— Французы были измотаны походом и Бородинской битвой не меньше русских. Французы по Испании знали, что такое резня на улицах города — там приходилось убивать и женщин, и детей, но и женщины и дети при каждой возможности убивали французов. Милорадович именно пообещал, что если французы вступят в Москву раньше времени, то их будут резать на улицах, как в Испании. Это подействовало. На самом деле отсрочка нужна была из-за того, что русская армия перепилась. Солдаты валялись пьяными по улицам, их собирали и приводили в чувство. Но все равно протрезвили не всех – в воспоминаниях врача баварской кавалерии Генриха Росса рассказывается, как кавалеристы воровали у валявшихся вдоль улиц русских солдат фляжки с водкой.

Впервые о том, какова была русская армия после Бородина, я прочитал еще в 90-е годы в дореволюционных журналах «Русский архив» и «Русская старина». Там публиковались воспоминания без всяких комментариев – как есть. Вот там и было написано, что русская армия в Москве перепилась. Гражданское население было в истерике. Купцы выставляли на улицы бочки и ящики с вином. Ростопчин еще накануне велел уничтожить запасы алкоголя на Винном дворе и в питейных конторах, но пожарные, посланные для выполнения этого ответственного поручения, перепились сами.

Артиллерист Суханин в «Журнале участника войны 1812 года» писал: «Войска, будучи расстроены и проходя через богатый город, не избежали искушения, тем более что виноторговцы отдавали целые ящики, наваливали их на обозы, лишь бы добро не досталось неприятелю».

Может, для кого-то это все умаляет подвиг, но для меня вся эта картина понятна. Солдаты и офицеры стояли насмерть на Бородинском поле, они, вполне вероятно, ждали чуда – в конце концов, это был XIX век, материалистов тогда не было. Ну, если не чуда, так новой битвы – под Москвой. Но ни чуда, ни битвы. Нервы сдали у огромного количества людей. Ростопчин писал: «Армия измучена, без духа, вся в грабеже».

— Буквально на второй же день, 15 сентября, начались пожары, которые продолжались до 20 сентября. Сгорело 6,5 тысячи домов из 9 тысяч, 7 тысяч лавок из 8,5 тысячи, 122 церкви из 329, а оставшиеся храмы были разграблены и изуродованы. Не было сил остановить пожары или желания?

— Пожары начались в первый же день, вечером после вступления французов в Москву. Сколько чего сгорело, про это пишут разное. А про силы и желания – думаю, желание было. Но пожары были страшные. Для меня в этой войне был третий участник – Господь Бог. Он обрушивал на французов ураганы и жару летом, морозы – зимой. И совершенно очевидно, что в Москве Он подбрасывал дровишек в огонь – во всех смыслах.

Сержант Бургонь пишет: «Пламя справа и слева образовало сплошной свод». Секретарь Наполеона Меневаль пишет: «Город превратился в одну громадную печь, из которой к небесам вырывалась масса огня». Стендаль: «Пожар был далеко от нас и окутывал весь воздух на далекое расстояние и большую высоту дымом какого-то медного цвета…». На второй или третий день пожара на Москву налетел как по заказу ураган и разметал пламя по всему городу. Горело, как в топке. Николай Муравьев пишет, что на расстоянии нескольких верст от Москвы при свете пожара можно было ночью читать газету. Думаю, такой пожар не победить и нынче с применением всех самолетов МЧС.

— Правда ли сгорели много тысяч раненых русских солдат, не успевших эвакуироваться?